Глава первая Граф Бера был старым, набожным и учёным человеком. Ему исполнилось шестьдесят пять, и он любил похвастать, что последние сорок лет не покидал своей вотчины. Обитал граф в большом фамильном замке, который возвышался на известковых холмах рядом с городком Бера. Город опоясывала одноимённая река, которая и даровала графству Бера такое плодородие. Оливы, виноград, груши, сливы, ячмень, женщины. Граф любил всё. Он был женат пять раз, и каждый раз его новая жена была моложе предыдущей, но ни одна не подарила ему наследника. Ему даже не удалось прижить ребёнка от какой-нибудь молочницы, хотя, Господь - свидетель, не от недостатка усердия. Отсутствие детей убедило графа в том, что Господь проклял его, и поэтому в старости окружил себя священниками. Город насчитывал один собор, восемнадцать церквей, одного епископа, духовных лиц всех мастей и монастырь доминиканцев у восточных ворот. Граф подарил городу две новые церкви, а к западу от него, за рекой, высоко на холме отстроил монастырь по соседству с виноградниками. Он взял на службу капеллана и за большие деньги приобрёл пучок соломы, которая лежала в яслях новорождённого Иисуса. Граф поместил солому в хрустальный футляр, украшенный золотом и драгоценными камнями, и затем установил реликвию на алтарь замковой капеллы. Он молился перед ним каждый день, но даже этот священный талисман ему не помог. Его пятой жене было семнадцать, она была пухленькой, пышущей здоровьем и, как и остальные, бесплодной. Сначала граф подозревал, что при покупке священной соломы его обманули, но капеллан уверял, что реликвия попала к нему прямиком из папского дворца в Авиньоне, и показал письмо с личной подписью Его Святейшества, подтверждавшего подлинность подстилки младенца Христа. Тогда граф пригласил четырёх известнейших докторов, чтобы те осмотрели его новую жену. Вердикт знаменитостей гласил: моча женщины чистая, внутренности не повреждены, аппетит здоровый. Вот почему, стремясь получить наследника, граф призвал на помощь всю свою учёность. Гиппократ упоминал о влиянии на зачатие картин, и граф приказал художнику украсить стены спальни его жены изображениями Мадонны с младенцем, а сам стал употреблять в пищу красную фасоль и велел получше топить в своих покоях. Ничего не помогало. За графом вины не было, в этом-то он был уверен. Он посадил семена ячменя в два разных горшка и поливал один мочой своей молодой жены, а другой - своей собственной, и в обоих горшках проклюнулись ростки, что, по мнению докторов, доказывало наличие и у графа, и у графини способностей к продолжению рода. Таким образом, граф пришёл к выводу, что над ним тяготело проклятие. И он ещё более страстно ударился в религию, так как сознавал, что времени у него осталось мало. Аристотель писал, что семьдесят лет – это предел человеческих возможностей, то есть, чтобы совершить чудо, у графа было всего пять лет. И вот однажды осенним утром, хотя тогда он этого и не понял, его молитвы были услышаны. Церковники прибыли из самого Парижа. Три священника и монах привезли в Бера письмо от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при французском дворе. Письмо смиренное, почтительное и угрожающее. В нём содержалась просьба разрешить брату Жерому, невероятно учёному молодому монаху, изучить архивные записи, хранившиеся в Бера. «Нам хорошо известно, - писал кардинал-архиепископ на классической латыни, - что Вы испытываете большую страсть ко всякого рода рукописям, как языческим, так и христианским, поэтому молим Вас, во имя любви к Господу нашему и укрепления царствия Его, позволить нашему брату Жерому ознакомиться с вашими грамотами о правовом титуле». Вроде бы всё было замечательно, так как граф Бера действительно располагал библиотекой и собранием рукописей одними из самых обширных во всей Гаскони, а может и во всех южно-христианских странах. Но письмо не объясняло пристального интереса кардинала-архиепископа к замковым документам о правовом титуле. Что же касается упоминания языческих трудов, то это уже была угроза. А откажешься, предупреждал кардинал-архиепископ, натравлю на твоё графство доминиканскую свору и псов инквизиции, а они выяснят, что языческие рукописи способствуют распространению ереси. Затем начнутся суды и сожжения, что конечно же не коснётся графа напрямую, но для спасения души придётся покупать индульгенции. Церковь была невероятно жадна до денег, а всем было известно, что граф Бера богат. Поэтому он решил не ссориться с кардиналом-архиепископом, но решил также выяснить причины такого внезапного интереса к Бера со стороны Его Преосвященства. Вот почему граф потребовал присутствия отца Рубера, главы доминиканцев в Бера, в главной зале замка, пиршества в которой уже давно не устраивали, а вместо этого заставили полками, на которых пылились старые документы и драгоценные рукописи в кожаных переплётах. Отцу Руберу едва сравнялось тридцать два. Сын городского кожевника сумел подняться по церковной лестнице только благодаря покровительству графа. Это был высокий, суровый мужчина. Его короткостриженные чёрные волосы напоминали графу жёсткую щётку, которой оружейники начищали кольчуги. А в это чудесное утро отец Рубер ещё и сердился. «Завтра у меня дела в Кастильон д’Арбизон, - заявил он, - и через час мне уже надо выехать, если хочу успеть засветло». Граф оставил без внимания непочтительный тон отца Рубера. Доминиканцу нравилось держаться с ним на равных, а он допускал подобную дерзость, потому что это его забавляло…