Левиафан пробуждается

Сто пятьдесят лет назад, когда локальные конфликты между Землёй и Марсом чуть было не привели к войне, Пояс астероидов– колоссальное минеральное богатство– был лишь смутно различим на горизонте и для полёта к нему требовались невообразимые ресурсы. О внешних же планетах членам корпорации не приходилось и мечтать. Но вот однажды Соломон Эпштейн сконструировал компактный гибридный привод, установил его в небольшую космическую яхту и привёл в действие. Вооружившись хорошей оптикой, и сегодня можно наблюдать его корабль: на скорости, ничтожно малой по сравнению со скоростью света, он движется в бесконечное ничто. Это самые великолепные, самые протяжённые похороны за всю историю человечества. К счастью, он сохранил чертежи на домашнем компьютере. Хотя звёзды и оставались ещё далеко, привод Эпштейна позволил человеку приблизиться к планетам.


Три четверти километра в длину и четверть в ширину, формой напоминающий пожарный гидрант и практически полый внутри, Кентербери стал для колонии усовершенствованным средством передвижения. Когда-то он был до отказа нагружен различными ресурсами, схемами, устройствами, пузырьками с кислородом и людьми, исполненными надеждой. Теперь на спутниках Сатурна жило лишь немногим меньше двадцати миллионов человек. Около миллиона их предков добрались туда на Кентербери. Население спутников Юпитера составляло сорок пять миллионов. На одном из спутников Урана, самом удалённом поселении человеческой цивилизации, жило пять тысяч. По крайней мере, так было до того, как мормоны завершили строительство корабля и, освободившись от ограничений, регулирующих деторождение, отправились к звёздам.


К тому же был ещё Пояс.


Если бы вы заговорили с подвыпившим, расположенным к беседе вербовщиком, он бы, пожалуй, сказал, что на Поясе живёт сто миллионов. Спросите у переписчика населения с внутренней планеты – окажется, что их было всего около пятидесяти миллионов. Но, в любом случае, население было многочисленным, и оно нуждались в большом количестве воды.


Поэтому Кентербери и десятки аналогичных кораблей компании «Пьюр–эн–Клин Уотер», двигались по петле от гигантских колец Сатурна к Поясу и обратно, буксируя ледники. Так продолжалось до их полного износа и превращения в груду металлолома.


Джим Хоулдэн видел в этом процессе некоторую долю поэзии.


– Хоулдэн?


Он очнулся на палубе ангара. Над ним возвышалась двухметровая фигура Наоми Нагаты, главного инженера корабля. Копна её чёрных волос была собрана в хвост, а лицо выражало нечто среднее между изумлением и раздражением. Как типичный житель Пояса, в знак недоумения она не поднимала плечи, а разводила руками.


– Хоулдэн, вы меня слушаете или вы просто разглядываете что-то в иллюминаторе?


– Возникла проблема, – отозвался он, – и, поскольку вы очень и очень хорошо разбираетесь в этом, вам не составит особого труда устранить её, несмотря на нехватку денег или ресурсов.


Наоми рассмеялась.


– Так, значит, вы меня не слушали, – сказала она.


– Нет, не совсем.


– В любом случае вы правильно уловили мысль. Посадочное устройство Найта не сможет функционировать в атмосфере как следует, пока я не переустановлю перемычки. Это вызовет трудности?


– Я спрошу у капитана, – ответил Хоулдэн. – Когда мы в последний раз использовали шаттл в атмосфере?


– Мы не использовали его. Но по правилам у нас должен быть хотя бы один шаттл, пригодный для атмосферы.


– Эй, Босс! – выкрикнул с другой стороны отсека Амос Бёртон, урождённый на Земле ассистент Наоми. Он помахал в их направлении мясистой рукой. Амос приветствовал своего патрона. Пусть он и находился на корабле капитана МакДауэлла, пусть Хоулдэн и был старшим помощником капитана, но в его представлении единственным боссом была Наоми.


– В чём дело? – крикнула ему в ответ Нагата.


– Кабель неисправен. Можете придержать маленького засранца, пока я поищу запасной?


Наоми вопросительно посмотрела на Хоулдэна. «Так мы закончили?» – читалось в её глазах. Он саркастично козырнул ей. Она недовольно хмыкнула и ушла, покачав головой; высокая худая фигура в замасленной спецодежде.


После семи лет службы на земном флоте и пяти лет работы с мирным населением в космосе он так и не смог свыкнуться с неестественно узкими и продолговатыми костями жителей Пояса. Детство, проведённое под действием силы тяжести, навсегда определило его отношение ко многому.


Возле центрального лифта палец Хоулдэна на мгновение застыл у кнопки навигационной палубы. Он вспомнил улыбку Эйд Тукумбо, её голос, ароматы пачули и ванили, которые распространялись от её волос, но всё же нажал кнопку изолятора. Сначала он должен был выполнить свой долг.


Когда Хоулдэн вошёл в изолятор, Шед Гарви, медтехник, стоял, согнувшись над операционным столом, и орудовал над тем, что осталось от левой руки Камерона Пэджа. Месяц назад локоть Пэджа придавил тридцатитонный кусок льда, двигавшийся со скоростью пять миллиметров в секунду. Среди людей, чья опасная работа заключалась в дроблении и транспортировке айсбергов в условиях невесомости, такое повреждение встречалось довольно часто, и Пэдж отнёсся к случившемуся с фатализмом профессионала. Хоулдэн склонился над плечом Шеда и стал следить за тем, как тот вытаскивал специальных личинок из мёртвых тканей.


– Как дела? – спросил Хоулдэн.


– Всё отлично, сэр, – ответил Пэдж. – У меня уцелело несколько нервных окончаний. Шед как раз рассказывал мне, как он собирается приделать к ней протез.


– Но это при условии, что мы сможем предотвратить дальнейшее отмирание тканей, – сказал медтехник, – и Пэдж не будет рваться в бой до прибытия на Цереру. Я уточнил данные и выяснил, что он работает здесь достаточно долго и ему положен протез с силовой обратной связью, оснащённый датчиками давления, температуры и сверхчувствительным софтом для приведения его в действие. В общем, полный набор. Он будет лишь немногим уступать настоящей руке. На внутренних планетах есть биогель, с помощью которого можно вырастить новую конечность, но наш план медобслуживания этого не предусматривает.


– К чёрту их, с внутренних планет, к чёрту их магическое «Джелло» (1). Я уж лучше буду ходить с добротной фальшивкой, состряпанной на Поясе, чем с тем, что эти ублюдки выращивают в своей лаборатории. Как по мне, так одна их расчудесная рука уже делает тебя говнюком, – сказал Пэдж. Он тяжело вздохнул и затем прибавил: – Без обид, босс.


– Не беспокойтесь. Я рад, что мы сможем вам помочь, – ответил Хоулдэн.


– Расскажи ему остальное, – сказал Пэдж, заговорщицки ухмыляясь. Шед залился краской.


– Я … слышал это от других с такими же штуками, – начал Шэд, стараясь не смотреть на Хоулдэна. – Похоже, что в течение какого-то времени, когда пациент ещё не до конца свыкся с протезом, когда дрочишь, кажется, что тебе дрочит кто-то ещё.


На секунду Хоулдэн воздержался от комментариев. У Шеда покраснели уши.


– Я приму это к сведению, – отозвался Хоулдэн. – А что насчёт некроза?


– Есть небольшая инфекция, – ответил Шед. – Но личинки позволяют держать её под контролем, и в этом отношении воспаление для нас, в общем-то, благоприятно, поэтому пока нет смысла принимать серьёзные меры.


– Он будет в порядке к следующему заданию? – спросил Хоулдэн.


Впервые за всё время их разговора Пэдж нахмурился:


– Чёрт возьми, ну, конечно, я буду в порядке. Я всегда в порядке. Именно так, сэр.


– Вероятно, – ответил Шед. – Это зависит от того как приживётся протез. Если не этот, так другой.


– Да, ну вас, – сказал Пэдж. – Я могу дробить лёд и одной рукой лучше, чем половина тех недоумков, которых вы набрали в свою сраную команду.


– Ну, вот, – произнёс Хоулдэн, едва сдерживая ухмылку. – Я приму это к сведению. Не буду вас больше отвлекать.


Пэдж недовольно хмыкнул. Шед вытянул из культи ещё одну личинку. Хоулдэн вернулся к лифту. На этот раз он уже не сомневался.




1. Товарный знак желе и муссов, благодаря популярности которого, «Джелло» – это ещё и универсальное название любого желатинового десерта в США и Канаде.