Leviathan Wakes

Сто пятьдесят лет назад, когда разногласия между Землей и Марсом чуть не привели к войне, Пояс астероидов казался недоступной сокровищницей, полной полезных ископаемых, дотянуться до которой не было никакой экономической возможности, а о внешних планетах не смели мечтать даже самые нереалистичные корпорации. А потом Соломон Эпштейн переделал маленький термоядерный двигатель, присобачил к своей трехместной яхте и включил его. В хороший телескоп вы все еще можете увидеть его корабль — со скоростью, близкой к скорости света, он удаляется в великую пустоту. Самые лучшие и самые долгие похороны в истории человечества. К счастью, в его домашнем компьютере остались чертежи. Двигатель Эпштейна не смог подарить людям звезды, но отдал им во владение планеты.

Три четверти километра в длину, четверть в ширину, формой слегка похож на пожарный гидрант, а внутри много пустого места — «Кентербери» был переделан из транспорта колонистов. Когда-то он был забит под завязку людьми, припасами, схемами, машинами, жилыми куполами и надеждами. Теперь на спутниках Сатурна живет почти двадцать миллионов людей. Миллион их предков привез туда «Кентербери». Сорок пять миллионов — на лунах Юпитера. На одном из спутников Урана — пять тысяч, аванпост человеческой цивилизации, по крайней мере, пока мормоны не достроили свой корабль поколений и не отправились к звездам и свободе — и подальше от ограничений рождаемости.
И, разумеется, Пояс астероидов.

Если спросить вербовщика АВП, когда он пьян и общителен, он скажет, что там живет сто миллионов человек. Спроси бюрократа с внутренней планеты — и цифра будет ближе к пятидесяти миллионам. Как ни верти, народу там много, и всем нужна вода.

И теперь «Кентербери» и ему подобные из Пур-н-Клин Вотер Компани крутились между щедрыми кольцами Сатурна и Поясом, перетаскивая льдины, и заниматься им этим, пока вконец не развалятся.

Джим Холден находил в этом нечто поэтическое.

— Холден?

Он повернулся. Над ним возвышалась Наоми Нагата, главный инженер. В ней было полных два метра роста, копну кудрявых черных волос она собирала в хвост, а на лице у нее улыбка боролась с раздражением. Наоми не пожимала плечами, а поднимала руки — привычка обитателей Пояса.

— Холден, ты меня слушаешь или в окно пялишься?

— У нас проблема, — ответил Холден. — Но ты так хороша в своем деле, что сможешь с ней разобраться, несмотря на нехватку денег или запасов.

Наоми рассмеялась:

— Значит, не слушал.

— Да вообще-то нет.

— Ну, главное ты ухватил. Если не заменить уплотнители, у «Рыцаря» в атмосфере будет плохо работать посадочный механизм. С этим будут трудности?

— Спрошу старика. Но когда это мы использовали его в атмосфере?

— Никогда, но по правилам у нас должен быть хотя бы один пригодный для этого шаттл.

— Эй, Босс! — закричал с другого конца ангарной палубы Эймос Бертон, землерожденный помощник инженера, и помахал мясистой рукой в их направлении. Ему нужна была Наоми. Пусть он работал на корабле Макдауэлла, пусть Холден был старшим по должности, но в мире Эймоса Бертона был только один босс — Наоми.

— Что тебе? — откликнулась она.

— Плохой кабель. Можешь придержать этого засранца, пока я достану запасной?

Наоми вопросительно посмотрела на Холдена: «Мы закончили?» Он насмешливо отдал ей честь. Уходя, она фыркнула и покачала головой, ее фигура в замасленном комбинезоне была длинной и тонкой.

Семь лет в земном флоте, пять лет работы в космосе на гражданке — а он так и не привык к длинным, невероятно тонким костям обитателей Пояса. Детство, проведенное в земном притяжении, навсегда сформировало его взгляд на мир.

В центральном лифте Холден задержал было палец над кнопкой навигационной — его влекла туда Аде Тукунбо: ее улыбка, голос, запах пачули и ванили от ее волос — но вместо этого отправился в лазарет. Сначала дела, потом удовольствия.

Когда Холден вошел, медик Шэд Гарви, согнувшись над лабораторным столом, очищал культю левой руки Кэмерона Пэджа. Месяц назад Пэджу прижало руку тридцатитонным блоком льда, двигавшимся со скоростью пять миллиметров в секунду. Для рабочих, разрезающих и передвигающих айсберги в невесомости, это было обычным делом, и Пэдж воспринял все с фатализмом профессионала. Холден посмотрел через плечо Шэда, как тот выдернул из мертвой ткани одну из медицинских личинок.

— Что скажешь?

— Все идет хорошо, сэр, — ответил Пэдж. — У меня еще осталась парочка нервов. Шэд рассказывал мне, как они прицепят к ним протез.

— Если мы сможем удержать некроз под контролем, — добавил медик. — И не дадим ране слишком заживать до прибытия на Цереру. Я проверил, Пэдж тут достаточно долго, и может получить протез с силовой обратной связью, сенсорами давления и температуры, и с мелкой моторикой. По высшему разряду. Будет почти как настоящая. На внутренних планетах появился биогель, который заново отращивает конечности, но у нас такого не предусмотрено.

— Да нахрен планетников и их волшебное желе. Мне уж лучше хорошую подделку из Пояса, чем то, что эти уроды понавыращивали в лаборатории. Наверно, только наденешь их чудо-ручку — сразу придурком станешь, — заметил Пэдж. — Э, не в обиду вам будь сказано.

— Ерунда. Рад слышать, что мы тебя починим, — ответил Холден.

— Скажи ему про другое, — Пэдж ухмыльнулся.

Шэд покраснел:

— Я, эээ, слышал от парней с протезами, — пробормотал Шэд, пряча от Холдена глаза. — Очевидно, в период установления контакта с протезом, когда дрочишь, возникает ощущение, что это чужая рука.

Холден позволил словам повисеть в воздухе, пока уши Шэда не стали малиновыми.

— Здорово. А некроз?

— Есть инфекция. Личинки сдерживают ее, а в данных обстоятельствах воспаление даже к лучшему, так что мы не особо стараемся, просто не даем ей распространиться.

— Он будет готов к следующему рейсу?

Пэдж в первый раз нахмурился.

— Да черт, буду. Я всегда готов. Это моя работа, сэр.

— Наверно, — ответил Шэд. — Зависит от того, как установится связь. Если не к этому, то через рейс.

— Да пошел ты. Я и одной рукой управлюсь со льдом лучше, чем половина тех уродов, которых вы приволокли.

— Опять же, здорово. Так держать.

Пэдж фыркнул. Шэд выдернул еще одну личинку. Холден вернулся к лифту и на этот раз не колебался.