Гости прибыли все скопом и теперь толпились за нашим забором в своих вечерних платьях и строгих костюмах и вытягивали шеи, как в зоопарке.
Прием в честь пятидясетилетия отца только начался.
Мне казалось, что-то будет. Четырнадцать лет, губы пухлые и кроваво-красные, как у взрослой женщины, как выразилась мама — запекшаяся рана, волосы все еще липкие от лимонного сока, которым я прыскала голову на пляже. Мама мой видок не одобряла, желтое платье русалочьего фасона — бедра обтянуты плотнее не придумаешь, груди воинственно топорщатся — но мне было наплевать. Лично я не одобряла саму вечеринку, всю эту затею с домашним приемом, которые никто уже не устраивает.
Женщины в бальных туфельках, черных, серых, голубых и коричневых ступали на газон, и становилось ясно, что вечеринка провальная. Мужчины в остроконечных галстуках-мечах банально говорили «здравствуйте» или что-нибудь в этом роде.
— Добро пожаловать на нашу лужайку, — отвечала я с дурацкой улыбочкой, — а они старательно избегали смотреть мне в глаза, наверно из вежливости. Я была слишком желтой и всех вокруг смущала, так что я потихоньку отдрейфовала поближе к Марку Реснику, он был наш сосед и мой потенциальный парень.
Я держала осанку лучше, чем обычно, и неестественно четко произносила согласные. В деле подготовки организма к переходу в старшие классы есть множество тонкостей, которые я начинала постигать, правда недостаточно быстро. Каждый день во мне обнаруживалось нечто, с чем пора проститься, вот например на прошлой неделе, когда мы были на пляже с моей лучшей подругой Дженис, она, в новеньком бикини, смерила взглядом мой слитный адидасовский купальник и презрительно фыркнула: «Эмили, слитный купальник пора выкинуть. Ты не на соревнованиях». Ну это как посмотреть. Когда тебе 14, вся жизнь состоит из побед и поражений.
Утром перед приемом, на пляже, Дженис призналась:
— Когда я была маленькая, я срезала волосы своим барби, чтобы себе самой казаться симпатичнее.
Потом вздохнула и стерла пот со лба, как будто разоткровенничалась только из-за августовской жары, но, к сожалению, жара в Коннектикуте держалась в рамках приличия. Да и мы тоже.
— Подумаешь, — сказала я и перешла на шепот, чтобы взрослые не услышали — а я думала, что грудь — это опухоль.
Но Дженис мое признание не впечатлило.
— Ладно, слушай, — продолжала я, — еще я сидела на солнцепеке и ждала, когда у меня начнет испаряться кровь.
Я чуть было не поведала, что мне и до сих пор казалось, что кровь в человеке может испариться, как кипящая вода или лужица в летнюю жару. Однако Дженис уже не слушала, а рассказывала, как прошлой ночью думала о нашем учителе, мистере Геллере, несмотря на его усы, и вообще.
— Он же не виноват, что у него усы, — говорила Дженис, — я сосредоточилась на его руках и стала ждать, и ничего. Оргазма так и не было.
— А ты чего хотела? — заметила я, перекатывая во рту орех, — он же старик!
На пляже мы всегда клали наши полотенца в десяти метрах от взрослых. Расстояние тщательно мерили шагами. Мама с подружками в широкополых соломенных шляпах полулежали в шезлонгах, на которых красовался Род Стюарт и неоновые рожки с мороженым, и как только мы с Дженис подбегали к воде, чтобы помочить ноги, кричали: «С головой не ныряйте!» Мама говорила: «Лонг Айлендский пролив – сплошной рак, и нечего кунать туда голову», а я на это отвечала: «со словом «рак» надо быть поосторожней». Женщина, которая волонтерствовала вместе с мамой в Стэмфордской больнице, кстати она единственная, кого не оперировал наш сосед, пластический хирург доктор Трентон, одинаково зажимала нос при словах Лонг Айлендский пролив и канализация, как будто не видела между ними разницы. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала, чем дальше я заплывала, тем больше убеждалась, что взрослые все выдумали. Вода была самая обыкновенная, и вкус у нее был самый обыкновенный.