Они нахлынули толпой, все при параде, сгрудились у деревянного забора, и то и дело заглядывали друг другу через плечо, изучая наш задний двор, как это делают люди в зоопарке, когда стараются получше разглядеть животных.


Так началось празднование папиного пятидесятилетия.


Признаться, я чего-то ждала. Мне было четырнадцать. Мои волосы на пляже слиплись от лимонада, губы были багряно-красными, по-женски сочными, и, как выразилась в то утро мама, походили на огромную рану. Мама была недовольна моим нарядом, моим ярко-желтым обтягивающим платьем, которое плотно облегало бедра и приподнимало грудь. Но мне было все равно. Меня удручало все это сборище, этот торжественный прием, который мог претендовать на звание худшего в своем роде.


Дамы вплывали на лужайку в черных и голубых, в серых и коричневых лодочках, поэтому
чтобы оценить унылость мероприятия, достаточно было взглянуть на газон. Мужчины в узких, темных галстуках, напоминавших мечи, бросали мне дежурное «Привет».


- Добро пожаловать на вечеринку, - отвечала я с дурацкой улыбкой, и ни один из них не смотрел мне в глаза. Видимо, это казалось слишком неприличным – настолько я была желтой и возмутительной. Меж тем я постепенно перемещалась в сторону Марка Резника, нашего соседа, и, вполне вероятно, моего будущего парня.


Я очень ровно держала спину и нарочито четко выговаривала согласные. К старшим классам надо было научиться держать себя в обществе, и я потихоньку начинала понимать, как это следует делать, хотя пока не сильно преуспевала в этом. Казалось, чуть ли ни каждый день я прощалась с той или иной частью прежней себя. К примеру, на пляже на прошлой неделе моя лучшая подруга Дженис, взглянув на мой Адидас, заявила:


- Эмили, пора перестать носить закрытый купальник, – она была в новеньком бикини на веревочках. – Здесь тебе не спортивные соревнования.


Но отчасти это были именно они: когда тебе четырнадцать, ты или выигрываешь, или проигрываешь в чем-то. И уж Дженис точно за этим следила.


- Я раньше брила своих Барби, чтобы чувствовать себя привлекательнее, – призналась она мне на пляже в то утро. Она вздохнула и провела рукой по влажному лбу, будто это августовская жара толкала ее на откровения. Правда в Коннектикуте жара была умеренной, так что и откровения не выходили за рамки приличий.


- Фигня, - подхватила я, - в детстве я думала, что мои соски – это две припухлые родинки, – пришлось шептать, так как родители могли нас услышать.


Дженис мое признание не впечатлило.


- Ладно, - продолжила я, - в детстве я иногда подолгу сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится.


Еще я добавила, что мне до сих пор иногда кажется, что кровь способна испаряться из тела как кипящая вода из кастрюли, ну или как из лужи посередине лета. Но Дженис уже увлеченно болтала о своем. Она рассказывала, как прошлой ночью ласкала себя и воображала, что она с мистером Хэллером, нашим школьным учителем, и даже его усы не помешали ее грезам.


- Не винить же нам теперь его за усы, – говорила она. – Я представляла себе его руки, а потом ждала. И ты прикинь – ничего! Никакого оргазма.


- А чего ты хотела? – хмыкнула я, запихивая в рот арахис. – Он же такой старый.


На пляже родители всегда садились в десяти шагах от нас. Это расстояние строго замерялось. Мама и ее подружки приходили на пляж в мягких соломенных шляпах, и раскидывались на шезлонгах, пестривших лицами Рода Стюарта и шариками мороженного кислотных цветов.


Каждый раз, когда мы с Дженис подбегали к воде чтобы помочить ноги, они кричали нам вслед:


- Только не ныряйте!


Мама говорила, что окунаться в Лонг-Айлендский пролив – это почти то же самое, что опускать голову в таз с раками. На это я отвечала, что ей не следует произносить слово «рак» так часто. Женщина, которая вместе с мамой трудилась волонтершей в Стэмфордском госпитале, и, кстати, была там единственной, кто не сделал пластику носа у нашего соседа, доктора Трентона, вообще зажимала нос всякий раз, когда речь шла о канализации или о Лонг-Айлендском проливе, будто это было одно и то же. Но чем больше вокруг говорили о загрязнении, тем меньше я верила в то, что все это правда. Чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые заблуждались во всем. Это была самая обыкновенная вода, и всякий раз, когда она попадала мне в рот, я только сильнее убеждалась в этом.