Гости прибыли все сразу. Наряженные в смокинги, они сгрудились за деревянным забором, пялясь на наш задний двор и выглядывая друг у друга из-за спины, как в зоопарке, будто хотели лучше разглядеть посаженных в клетки животных.

Мой отец праздновал пятидесятилетие – вечеринка только началась.

Сама не знаю, чего я ожидала от этого праздника. Мне уже стукнуло четырнадцать. Я только пришла с пляжа, волосы - слипшиеся в сосульки от лимонного сока, губы - жирно намазаны красной помадой (чем-чем, а губами я удалась – они у меня были пухлые, темные и полные, как у зрелой женщины), как выразилась мама: «гигантская кровавая рана». Она неодобрила мой макияж и канареечного цвета платье с облегающим верхом и широкой, короткой юбкой, которое подчеркивало грудь и свободно болталось вокруг бедер, но мне было наплевать. Кому нужна эта бестолковая домашняя вечеринка, так, событие для галочки.

Женщины вплывали в ворота в разноцветных туфлях, черных, синих, серых, коричневых, на длиннющих каблуках, уже заранее тихо ненавидя нашу зеленую лужайку. Мужчины, все как один, были в темных галстуках, остроконечных как кинжалы, и, заходя, говорили нечто предсказуемое, типа «здравствуйте».

«Добро пожаловать на нашу лужайку» - отвечала я, глупо ухмыляясь, но никто из них не смотрел мне в глаза, типа это дурной тон. Я, вся такая канареечно-желтая, неприлично выделялась на их фоне, поэтому поспешила придвинуться к Марку Реснику, моему соседу, который, как знать, мог бы быть моим будущим парнем.

Я старалась стоять, не горбясь, и говорить, четко проговаривая согласные. Приходилось опредленным образом готовить свой организм к средней школе, и я потихоньку начала улавливать как именно, но все же это давалось мне очень медленно. Каждый день я прощалась с частичкой себя настоящей. На прошлой неделе, например, моя лучшая подруга Дженис, в своем чересчур откровенном бикини, глянув на мой слитный адидасовский купальник, заявила: «Эмили, выкинь ты этот купальник, мы же не на соревнованиях». Но жизнь – и есть соревнование, когда тебе четырнадцать, ты можешь выиграть или проиграть буквально во всем, и Дженис прекрасно это понимала.

Утром на пляже Дженис мне призналась: «Когда я была маленькой, я брила Барби волосы, чтобы чувствовать себя красивее», - она вздохнула и вытерла лоб ладонью, как будто августовская жара расплавила ее до состояния честности, хотя коннектикутское лето, к сожалению, было вполне в рамках приличия, впрочем, как и наши признания.

«Это что, - шепотом, чтобы не слышали взрослые, поделилась я, - вот когда я была маленькой, я думала что на груди у меня растут две опухоли.

Но Дженис даже ухом не повела.

«А еще, когда я была маленькой, я высиживала часами на солнце и ждала, когда у меня испарится кровь». Я призналась, что до сих пор верю, что кровь может испариться, как вода из чайника или как лужа на асфальте жарким летом, но Дженис меня не слышала, она уже рассказывала, что прошлой ночью думала об одном из наших школьных учителей мистере Хеллере, вопреки всему, даже его тараканьим усищам. «Он же не виноват, что они торчат, как щетка! Так вот, я представляла себе руки мистера Хеллера и все ждала и ждала, но так ничего и не случилось, никакого оргазма, прикинь».

«А что ты хотела? Он же совсем старый! – фыркнула я, запихивая в рот горсть орешков.

На пляже взрослые всегда располагались 10 футов позади нас. Мы тщательно отмеряли эту дистанцию шагами. Моя мама и ее подруги в мягких соломенных шляпах возлежали на шезлонгах, на которых красовался Род Стюарт и неоновые стаканчики мороженого, и только и знали, что покрикивали, когда мы приближались к воде, чтобы помочить ноги: «Не ныряйте с головой!» Мама говорила, что нырять с головой в проливе Лонг-Айленд - все равно что засунуть голову в чашу с заразой, «Еще рак подцепишь», на что я отвечала: «Не следует говорить так пренебрежительно про рак». Женщина, которая работала вместе с мамой в Стэмфодской больнице добровольцем, единственная среди всех, не сделавшая себе пластику носа у нашего соседа докртоа Трентона, задирала этот свой неотремонтированный нос при словах «пролив Лонг-Айленд» или «нечистоты», будто речь шла об одном и том же. Но чем больше все говорили про это самое заражение, тем меньше я его замечала. Чем глубже я погружалась в воду, тем уверенне я становилась, что взрослые просто ошибаются. На вкус это была обыкновенная вода, просто вода, чтобы они там не говорили.