Обозначились все сразу жутким гулом с той стороны деревянного забора. Расфуфыренные, они выглядывали друг из-за друга, чтобы рассмотреть задний двор, словно люди в зоопарке, желающие поближе изучить животных.
Стартовала вечеринка по случаю 50-летия моего папочки.
Я предвкушала события. Мне было четырнадцать: выгоревшие на солнце волосы, алые губы, сочные и пухлые, как у взрослой женщины. Маман раздражал мой прикид – ярко-желтое платье «воблипон», которое стягивало бедра и указывало на грудь, точно на север. Меня же это не волновало. Меня раздражала вечеринка, этакие «домашние посиделки» последние в своем роде.
Женщины дефилировали вдоль калитки в черно-бело-серо-коричневых лодочках, что было особенно неудачно для вечеринки на газоне. Мужчины нацепили остроугольные черные галстуки, напоминавшие мечи, и бросали предсказуемое «Привет!»
- Располагайтесь поудобней на лужайке! – огрызнулась я, но никакой реакции не последовало. Это было бы бестактно. Я ужасно боялась, даже стеснялась всех присутствующих, потому осторожно приблизилась к Марку Резнику – моему соседу и потенциальному бойфренду.
Старалась говорить искренне и впечатляюще. Приходилось позиционировать себя определенным образом, чтобы выжить в средней школе. Я постепенно начинала понимать, что к чему, но не слишком быстро. Было ощущение, что с каждым днем исчезала часть меня. На прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис в новом дешевом купальнике, окинув взглядом мой «Адидас», поинтересовалась:
- Эмили, а зачем тебе еще один? Это же не олимпийские игры.
Очень даже олимпийские. В четырнадцать лет можно выиграть или проиграть в чем угодно, и Дженис была тому примером.
- В детстве я сбривала куклам волосы и ощущала себя красоткой, - призналась она в то утро.
Она вздохнула и потерла бровь с таким видом, будто августовская жара была виновата в ее чрезмерной откровенности, но в штате Коннектикут жара всегда была терпимой. Вот о чем мы секретничали.
- Это еще что! – отозвалась я. – В детстве мои соски казались мне опухолями. – Я перешла на шепот, опасаясь, что нас услышат взрослые.
На Дженис это не произвело должного впечатления.
- А еще я садилась на солнце и ждала, пока испариться кровь, - не сдавалась я. Честно сказать, я до сих пор боюсь, что кровь может испариться, как кипяток или лужа в самый разгар лета. Тем временем Дженис продолжала откровенничать. Вчера ночью она думала о нашем учителе в средних классах - мистере Хеллере – и даже о его усах.
- Что же с ним не так? – задумалась Дженис. – Я думала о руках мистера Хеллера, затем немного подождала, но безрезультатно. Оргазм не последовал.
- А что ты хотела? – возразила я, хрустя арахисом. – Он слишком стар.
На пляже взрослые всегда сидели в трех метрах от наших полотенец. Мы старательно измерили расстояние в ступнях. Мамуля с подружками в мягких соломенных шляпках распластались в креслах с изображением Рода Стюарта и неоновых рожков мороженого. Когда мы с Дженис подходили к воде намочить ноги, они причитали:
- Только не мочите голову!
Мама считала, что мочить волосы в проливе Лонг-Айленд-Саунд все равно, что окунуться в пиалу рака. Я на это отвечала, что не следует говорить о раке так обыденно. Женщина, которая по собственному желанию лежала с мамулей в Стэмфордской клинике, единственная не сделавшая пластику носа у нашего соседа доктора Трентона, поднимала нос, услышав «Лонг-Айленд-Саунд» или «нечистоты», как будто эти слова обозначали одно и то же. Чем больше все говорили о загрязнении - тем меньше я это замечала; чем дальше окуналась в воду - тем больше мне казалось, что взрослые во всем заблуждаются. Ведь это была вода, совершенно обычная вода, как бы я не пробовала ее на вкус.