Элисон Испак, "Взрослые" (отрывок)

Приехали они все вместе, официально одетые и столпившиеся за нашим деревянным забором. Глядя из-за плеч друг друга на наш двор, они походили на людей желающих получше рассмотреть животных в зоопарке. Вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца только началась.
Что правда, то правда, я ждала в тот день чего-то необычного. Мне было четырнадцать, до сих пор я не помыла волосы после пляжа, мои темно-бордовые, сочные и пухленькие губки, я накрасила так, что они получились ярко-красными и такими большими будто «громадная рана», как сказала мне мама в тот день. Она не одобрила мой наряд, моё желтое расклешённое книзу платье, которое обтягивало бедра и открывало выпячивающуюся кверху грудь, но мне было плевать, всё это мероприятие, подобных которому, надеюсь, больше не будет, мне не нравилось. Все женщины были в черно-сине-серо-коричневых туфлях-лодочках, а мужчины в острых, как мечи, темных галстуках и говорили банальные вещи, уровня: «Привет, как поживаете?», что уже давало вечеринке статус «хуже некуда».
«Добро пожаловать на наш праздник», - отвечала я, с глупой ухмылкой, и никто из них даже не посмотрел мне в глаза, потому что это было грубо или типа того. Для всех гостей я была слишком яркой и смущающей. Потихоньку я подобралась к Марку Резнику, моему соседу и предполагаемому спутнику на этот вечер. Я выпрямила спину и сделала излишний акцент на произношение согласных. Существовали определенные стандарты осанки для средней школы, и я постепенно понимала их, но не так быстро как хотелось бы. Каждый день, казалось, я должна была прощаться с какой-то частью себя. Например, на прошлой неделе на пляже, моя лучшая подруга Дженис в своём новом вызывающем бикини, посмотрела на мой закрытый купальник Adidas и сказала: «Эмили, тебе уже не не нужен закрытый купальник. Мы же не на спортивном соревновании». Но оно было на то похоже. Вы можете выиграть или потерять в чём-то, когда вам четырнадцать, и Дженис не оставляла такие вещи без внимания.
«В детстве я сбрила волосы своих кукол Барби, чтобы чувствовать себя красивее», - призналась Дженис тем же утром на пляже.
Она вздохнула и вытерла пот со лба, будто августовская жара сделала ее слишком откровенной, но температура штата Коннектикут была неутешительно сносной. Такими жаркими были наши признания.
«Это ещё что! Раньше я думала, что мои груди – это опухоли», - прошептала я, боясь, что взрослые могут услышать нас.
Дженис не впечатлилась.
«Да ладно, вот когда я была маленькой, я сидела под солнцем и ждала, когда моя кровь испарится», - добавила я и призналась, что иногда я все еще верила, что кровь может исчезнуть, как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Дженис уже готовилась рассказать свою очередную исповедь, признавшись, что прошлой ночью, она думала об учителе нашей средней школы господине Хеллере, несмотря ни на что, даже на его усы. Она сказала: «Мы не можем его за них винить. Я думала о руках господина Хеллера, а затем ждала, а потом ничего. Оргазма не наступило.»
«А чего ты ожидала? Он же такой старый! », - спросила я, запихивая арахис в рот.
На пляже, взрослые всегда сидели в десяти футах позади нас. Мы тщательно измеряли это расстояние, чуть ли не шагами. Моя мать и ее подруги носили мягкие соломенные шляпы и откинувшись в креслах с лицом в стиле Рода Стюарта, сияющими рожками мороженого кричали: «Не высовывай голову под солнце!», в то время как мы с Дженис бежали к воде, чтоб сполоснуть ноги.


Мама сказала, что засовывая голову в Лонг-Айленд будто погружаешься в миску с раком, на что я ответила: «Не стоит говорить о «раке» так небрежно». Женщина, добровольно сидящая с моей матерью в Стэмфордской больнице, единственная, кому наш сосед – доктор Трентон, не делал ринопластику, каждый раз зажимала нос, произнося «Лонг Айленд» или «сточные воды» будто не было никакой разницы. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я могла видеть это. Чем глубже я погружалась в воду, тем сильнее понимала, что взрослые не правы. Это была вода, чем больше я пробовала её на вкус, тем воднее она становилась.