Гости явились все разом, в «парадной форме одежды». Шли толпой, и каждый вытягивал голову, пытаясь сквозь деревянный забор разглядеть наш сад. Словно в зоопарке, когда рядом с клеткой много народу.

Мы справляли папин пятидесятый день рождения. Честно, в такой день обязательно бы что-то случилось.

Мне было четырнадцать лет. Голову после пляжа я ещё не вымыла, зато накрасила темные и пухлые, как у взрослой, губы алой помадой и блеском. Мама на это сказала: «Стали как кровавая рана». Еще маме не понравилось, что я надела жёлтое открытое платье, которое скрывало бёдра и поднимало грудь. Плевать. Мне не нравились сами праздники – проводишь целый вечер дома и ужасно скучаешь.

Женщины заходили в сад в чёрных-синих-коричневых-серых туфлях на каблуках. Да, в таких ходить по газону тяжеловато… Мужчины при чёрных, длинных, как клинки мечей, галстуках говорили банальности вроде «Привет».

- Добро пожаловать на праздник на траве! – я улыбнулась во весь рот. Наверно, получилось невежливо, потому что ни один на меня так и не посмотрел. Я вела себя слишком вольно, я всех смущала – и тогда я тихонько подкралась к Марку Резнику, моему соседу; в будущем, может быть, другу.

Я уже не сутулилась и не глотала слова. Есть несколько способов подготовиться к старшей школе. Я их усваивала, хотя и не быстро. Каждый день я будто прощалась с чем-то родным. Например, на прошлой неделе моя лучшая подруга Дженис пришла на пляж в открытом купальнике, свысока посмотрела на меня и сказала:

- Эмили, не носи больше закрытый купальник. Ты же не на стадионе.

А почему? Когда тебе четырнадцать лет, постоянно в чём-то выигрываешь, в чём-то проигрываешь. Дженис всегда за этим следила. А утром на пляже вдруг призналась:

- Я в детстве сбривала там волосы, чтобы куклы не завидовали.

Она вздохнула и вытерла пот со лба, словно разоткровенничалась из-за жары. Но солнце в Коннектикуте, к сожалению, не обжигало. Как и наши признания.

- Это что! – дальше я шептала, чтобы не услышали взрослые: - Я вот в детстве думала, что грудь – это опухоль.

Дженис не удивилась.
- А я в детстве сидела на солнце и ждала, пока кровь выкипит.

Я согласилась. Сама верила, что кровь может испариться, как вода в кастрюле или лужа в жаркий день. А Дженис уже вспоминала следующий эпизод. Оказалось, что прошлой ночью она думала о мистере Геллере, учителе нашей средней школы. «Которого, кстати, даже усы не портят. Я представляла себя с ним, ждала-ждала… Так и не кончила».

- А чего ты хотела? – я запихнула в рот орех. – Он же старик.

На пляже взрослые всегда сидели ровно за три метра от нас. Расстояние мы отмеряли шагами. Мама с подругами в соломенных шляпках полулежали в шезлонгах, разрисованных ярким мороженым и лицами Рода Стюарта. Когда мы подбегали к воде помочить ноги, взрослые кричали: «С головой не окунаться!». Мама говорила, что нырнуть с головой в пролив Лонг-Айленд – то же самое, что искупаться «в бочке с радиацией», а я ругалась: «Не говори «радиация» так спокойно!». Одна женщина, которая вместе с мамой была добровольцем в Стемфордском госпитале (и единственная, кому мой сосед доктор Трентон не исправлял нос), одинаково морщилась, когда говорила «пролив Лонг-Айленд» и «помойка».

Но чем больше говорили о грязи, тем меньше я её замечала. Я шла вглубь и с каждым шагом убеждалась, что взрослые врут. Это была вода. Я много раз касалась её языком – и всё равно это была вода.