Гости прибыли все вместе, одной группой, одной большой тесной кучкой. Сплошь разодетые в элегантные вечерние платья и смокинги, они толпились у изгороди заднего двора и с любопытством заглядывали друг другу через плечо, словно посетители зоопарка, желающие поглазеть на экзотических зверушек.

Начиналось празднование пятидесятого по счёту дня рождения моего папы.

Я и в самом деле ждала чего-то… особенного. Кто я была? Четырнадцатилетняя девчонка, у которой слипались волосы, потому что на пляже на них капнули лимонадом. И вишнёвого цвета губы, полные, соблазнительные, женственные - они зияли на моём лице, «точно открытая рана», как изволила выразиться моя мама ранее в тот день. Мой внешний вид вызвал у неё явное неодобрение. Она качала головой при виде моего желтого платья, которое сидело на мне туго, как перчатка, обтягивая бёдра и заставляя грудь грозно выпирать вперёд, - но мне было начихать на её мнение. Меня вообще не прельщала вся эта затея с домашним праздником, которому суждено было стать последним в своём роде.

Женщины проходили через ворота, осторожно ступая по траве ногами в чёрных, синих, серых, коричневых туфельках: глядя на то, как увязают в земле высокие каблуки, уже можно было констатировать, что особо весело на вечеринке не будет. Мужчины поголовно щеголяли галстуками скучных тёмных расцветок, этакие рыцари со своими остроконечными мечами, и все они бормотали в качестве приветствия что-нибудь до боли предсказуемое. «Здравствуйте, - говорил один за другим. - Добрый день. Здравствуйте.»

- Добро пожаловать к нам на лужайку, - отвечала я, картинно улыбаясь, но никто из них не смел взглянуть мне в глаза. Ну, наверное, они считали, что это невежливо. Для них я была желторотым неоперившимся птенцом, в обществе которого стыдно было задерживаться дольше чем на пару секунд, поэтому я жалась поближе к Марку Резнику, моему соседу, моему (как знать, как знать) потенциальному ухажёру.

Я старалась вытянуться в струнку и выговаривала согласные звуки нарочито чётко. Чтобы на тебя обращали внимание в старших классах школы, нужно уметь принимать особые позы - я училась этому, хотя и довольно медленно. Каждый день, такое ощущение, мне приходилось навсегда расставаться с какой-то частичкой себя - как вот на прошлой неделе, когда мы с моей подругой Дженис отдыхали на пляже. Она в своём раздельном бикини взглянула презрительно на меня, на мой сплошной купальник фирмы «Адидас», и заявила: «Эмили, тебе больше не нужно в сплошном ходить, мы же не на соревнованиях по плаванию». Хотя дух соперничества царил не только в школьном бассейне. Когда тебе четырнадцать, ты все время с кем-то в чем-то соревнуешься, и Дженис вела точный счёт таким победам и поражениям.

- Когда я была маленькой, однажды я состригла волосы своим куклам Барби, чтобы почувствовать себя красивее, - призналась мне Дженис в то утро на пляже.

Вздохнув, она смахнула с бровей капельки пота - как будто это именно августовская жара заставила её вдруг сверх меры разоткровенничаться. Впрочем, у нас в Коннектикуте даже в августе не бывает по-настоящему жарко, поэтому и секреты мы выбалтывали... такие, в рамках приличий.

- Это ещё что, - хмыкнула я. - Когда я была маленькой, я одно время думала, что мои груди - это опухоли.

Я сказала это шёпотом, чтобы взрослые ненароком не услышали. Но Дженис моё признание не впечатлило.

- Ну, ладно. Когда я была маленькой, - продолжила я, - один раз я уселась на солнце и стала ждать, пока у меня вся кровь не выкипит.

Я поведала ей, что в глубине души до сих пор ещё отчасти верила, будто кровь может испариться из человеческого тела, как вода из кипящего чайника или из лужи под палящим солнцем. Но Дженис меня не слушала - она уже спешила поделиться новой волнующей тайной. Ночью она думала о нашем учителе, мистере Хеллере. Даже его жуткие усы не смутили Дженис.

- Он же не виноват, что они у него такие, - сказала она. - Я представила себе руки мистера Хеллера и подождала. Но ничего не вышло. Оргазма не было.

- А чему тут удивляться? - ответила я, закидывая орешек в рот. - Он ведь совсем уже старый.

На пляже взрослые всегда садились футах в десяти позади того места, где мы разложим свои полотенца (мы как-то специально посчитали это расстояние в шагах). Прикрыв глаза от солнца соломенными шляпками, мама и ее подруги возлегали на раскладных стульях, украшенных портретами Рода Стюарта и изображениями разноцветных шариков мороженого. Стоило нам с Дженис подбежать к воде, чтобы остудить ноги после прогулки по горячему песку, и на нас обязательно прикрикивали: "Не вздумайте нырять!". Мама говорила, погружаться с головой в воды пролива Лонг-Айленд - это верный способ подхватить рак. На что я отвечала: "Не надо поминать рак всуе". Женщина, которая вместе с моей мамой работала на общественных началах в Стэмфордской больнице (из всей их компании она была единственной, кто не заказывал пластику носа у доктора Трентона, нашего соседа), демонстративно зажимала ноздри всякий раз при упоминании слов "Лонг-Айленд" и "канализация", как будто между тем и другим не было никакой разницы. Только вот, несмотря на все эти разговоры про загрязнённость, я постепенно теряла доверие к взрослым. Чем дальше я отходила от берега, тем очевиднее становилось - они вообще не смыслят, о чем говорят. Это была вода, самая обыкновенная, нормальная вода - пробуя её на вкус, я всё больше в этом убеждалась.