Взрослые

Они прибывали партиями, в этих самых «предпочтительных черных галстуках», и толпились всем скопом возле нашего деревянного забора, выглядывая друг у друга из-за плеча и изучая наш задний двор – так народ глазеет на зверей в зоопарке.

Только что началось празднество по случаю папочкиного полтинника. Если честно, я чего-то ожидала от этой вечеринки. Мне было четырнадцать, волосы ещё липкие от лимона после пляжа, губы густо накрашены ярко-бордовой помадой, сочные и соблазнительные, как у роковой женщины, точно гигантская рана, как выразилась мама. Она не одобряла весь мой прикид - жёлтое платье с тугим лифом, в котором мои груди вздымались в северном направлении, и коротенькой юбчонкой колокольчиком, что дразняще колыхалась вокруг бёдер. Но мне было плевать: меня жутко раздражала эта вечеринка и вся суета в доме с ней связанная, именно поэтому я так вырядилась.

Женщины шли через ворота в нарядных чёрных, голубых, серых и коричневых лодочках, и сразу становилось ясным, насколько неудачна вся эта затея с вечеринкой на траве.
Мужчины в чёрных, острых, точно мечи, галстуках, говорили банальности типа «здравствуй!»
- Милости прошу к нам на травку! - отвечала я с глуповатой ухмылкой, и взрослые сконфуженно отводили взгляд: по-их это, видите ли, невежливо. Все приглашённые находили мой вид вызывающим, а цвет платья – кричащим, и я подходила всё ближе и ближе к Марку Резнику, соседу, в недалёком будущем, возможно, моему парню.

Я старалась держаться как можно прямее и произносила согласные с чрезмерным нажимом. Есть определённые правила, по которым каждая девчонка готовится к старшей школе, я вроде как начала понемногу въезжать, но недостаточно быстро. Каждый день я словно прощалась с чем-то, что было частью меня. Вот, к примеру, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис бросила презрительный взгляд на мой слитный адидасовский купальник и сказала с ехидцей:
- Эмили, не носи ты больше слитный купальник, ведь ты же не на спортивном соревновании, в самом-то деле! Но это как раз и было чем-то вроде соревнования. Когда тебе четырнадцать, ты постоянно то побеждаешь, то проигрываешь, а Дженис, конечно же, вела счет.

- Когда я была маленькой, я сбрила волосы моим Барби, чтобы не чувствовать себя уродиной по сравнению с ними, – призналась Дженис сегодня утром на пляже.
Она шумно вздохнула и вытерла лоб, словно это августовская жара заставила ее так разоткровенничаться. Однако жара в Коннектикуте была до обидного сдержанной. Как, впрочем, и наши откровения.
- Подумаешь, а когда я была маленькой, и у меня начали расти сиси, я сначала подумала, что это опухоли, - чуть слышно прошептала я, боясь, как бы взрослые не услышали. Но на Дженис мое признание не произвело ни малейшего впечатления.

- Ну ладно, это что, а ещё когда я была маленькой я сидела на солнце и ждала, когда у меня кровь испарится, – поведала я. Признаться, мне иногда до сих пор казалось, что кровь может исчезнуть, как кипящая вода, ну или как лужа в разгаре лета. Но у Дженис на языке уже вертелось следующее откровение. Она призналась, что прошлой ночью думала о нашем учителе из начальных классов мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на его усики.
- Он же в этом не виноват, - объясняла Дженис. – Я думала о руках мистера Хеллера, и - ничего. Никакого оргазма!

- А чего ты хотела? – ответила я, набивая рот арахисом, - Он же такой старый!

На пляже взрослые всегда сидели позади нас, на расстоянии десяти футов от наших полотенец. Мы тщательно отмеряли шагами эту дистанцию. Мама и ее подруги носили гибкие соломенные шляпки. Развалившись в креслах, украшенных профилями Рода Стюарта и неоновыми рожками мороженого, они покрикивали на нас каждый раз, когда мы с Дженис подбегали к кромке воды охладить ноги:
- Не окунайтесь с головой!
Мама говорила, что намочить голову в проливе Лонг-Айленд – это всё равно, что окунуть ее в чан с раковыми эмболами, на что я всегда возмущалась:
- Не надо всё время произносить слово «рак» вслух!
Женщина, которая вместе с мамой работала волонтером в Стамфордской больнице, единственная, кому наш сосед доктор Трентом не делал пластику на носу, зажимала ноздри, произнося «Лонг-Айленд» или «канализация», как будто это было одно и то же. Но чем больше все твердили о загрязнении, тем меньше я им верила. Чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые кругом не правы. Вода казалась мне всё чище и чище с каждым разом, как я пробовала ее языком.