«Взрослые»

Элисон Эспач, «Взрослые» (отрывок)

Они приехали все вместе, в костюмах и вечерних платьях, толпились за нашим деревянным палисадником, заглядывая друг другу через плечо в наш сад, как посетители зоопарка, которые хотят получше рассмотреть зверей.

Только что началось торжество по случаю пятидесятилетия моего отца.

Я действительно чего-то ожидала. Мне было четырнадцать, мои волосы слиплись от лимонного сока, который мы пили на пляже, мои губы, мягкие, бордовые и полные, как у женщины, красные и припухлые, были «похожи на рану великана», как утром сказала моя мама. Ей не нравился мой наряд, мое желтое, расходящееся книзу платье, облегающее бедра и приподнимающее грудь, но мне было все равно. Мне не нравилось это торжество, это показательно семейное мероприятие, последнее в своем роде.

Женщины проходили в калитку в черных, синих, серых, коричневых туфлях-лодочках - прием на траве был обречен на провал. Мужчины были в темных галстуках, острых, как мечи, и говорили банальности вроде «Добрый день».

«Добро пожаловать на наш газон», - отвечала я им с глупой улыбкой, и никто не смотрел мне в глаза, словно я сказала грубость. Я была слишком неопытной, слишком неловкой, что замечали все вокруг, и я жалась к Марку Реснику, моему соседу, в будущем, возможно, моему парню.

Я держала спину прямо и отчетливо произносила согласные. В старших классах средней школы принято держаться определенным образом, и я постепенно готовила себя к этому, усваивала приемы, хотя и недостаточно быстро. Каждый день мне словно приходилось прощаться с частью себя; как на прошлой неделе на пляже, когда моя лучшая подруга Дженис, в новом открытом бикини, смерив взглядом мой цельный купальник Adidas, сказала: «Эмили, совсем необязательно ходить в таком. Это не спортивное соревнование». Но это было своего рода соревнование. В четырнадцать лет можно выиграть или проиграть все что угодно, и Дженис за этим следила.

«В детстве я сбривала волосы своим куклам Барби, чтобы чувствовать себя красивее», - призналась мне Дженис тем же утром на пляже.

Она вздохнула и отерла лоб, словно на откровенность ее вызвало августовское пекло, но в Коннектикуте жара была обидно заурядной. Как и наши признания.

«Ну и что, - сказала я. - Я в детстве думала, что моя грудь – опухоль». Я перешла на шепот, чтобы взрослые не услышали.

Дженис это не удивило.

«А еще я в детстве, сидя на солнце, думала, что моя кровь испарится», - добавила я. Я призналась ей, что, иногда, до сих пор верю в то, что кровь может испариться, как кипяток или лужа жарким летом. Но Дженис уже признавалась в том, что прошлой ночью, несмотря ни на что, думала о мистере Геллере, нашем учителе в средней школе, даже о его усиках. «Усы – не его вина, - сказала Дженис. - Я думала о руках мистера Геллера и ждала, и ничего. Никакого оргазма».

«А чего ты ожидала? - спросила я, разгрызая орешек. – Он же такой старый».

На пляже взрослые всегда сидели в нескольких метрах от нас. Каждый раз мы старательно отмеряли расстояние шагами. Моя мама и ее подруги, в широкополых соломенных шляпах, устроившись в шезлонгах с изображением Рода Стюарта и ярких вафельных рожков, кричали нам: «Не вздумайте нырять!» - когда я и Дженис убегали к кромке воды освежиться. Моя мама как-то сказала, что нырять в проливе Лонг-Айленд – все равно что окунуться в емкость с канцерогенами, на что я ей ответила: «Ты очень легкомысленно говоришь о раке». Одна женщина, как и моя мама, волонтер в больнице Стэмфорда, единственная, кто не выправляла себе нос у нашего соседа, доктора Трентона, морщилась всякий раз, когда говорила «пролив Лонг-Айленд» или «канализация», словно это одно и то же. Но чем больше было разговоров о том, что вода грязная, тем меньше я это чувствовала; чем глубже я зарывалась в волны, тем меньше правды было в том, что говорили взрослые. Это была вода, и я все больше убеждалась в этом, пробуя ее на вкус.