Они прибыли все вместе, в вечерних нарядах, собрались в одну большую группу за деревянной изгородью, выглядывая друг у друга из-за плеча и бросая взгляды на наш задний двор, как люди в зоопарке, которые хотят получше рассмотреть животных.
Вечеринка по случаю пятидесятилетия моего отца началась.
Я действительно ожидала чего-то особенного. Мне было четырнадцать, мои волосы были все еще липкими от лимонного сока после пляжа, губы были темно-бордовыми, сочными и полными, как у женщины, красными, и, как сказала мама ранее в тот день, были похожи на «огромную рану». Она не одобрила мое желтое платье с облегающим верхом и широкой юбкой, которое поддерживало мои бедра и поднимало вверх грудь, но мне было наплевать на ее мнение. Я не одобряла этой вечеринки, этого приема на дому, который позднее оказался последней вечеринкой подобного рода.
Женщины проходили через ворота в черных, синих, серых, коричневых туфлях-лодочках, и вечеринка на лужайке у дома сразу показалась неудачной идеей. Мужчины надели острые темные галстуки, похожие на мечи, и произносили такие ожидаемые фразы как «Привет». «Добро пожаловать на нашу лужайку», - отвечала я с глупой ухмылкой, и ни один из них не посмотрел мне в глаза, потому что это было грубо или что-то в этом роде. Я была слишком желтой, слишком нескромной для всех приглашенных, и я подобралась поближе к Марку Реснику, моему соседу, который в будущем мог стать моим парнем.
Я перестала сутулиться и начала более четко проговаривать согласные. Существовали определенные способы подготовки тела к старшим классам, и я постепенно разбиралась в них, но недостаточно быстро. Казалось, каждый день мне приходилось прощаться с какой-либо частью самой себя, как, например, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Джэнис, в своем новом бикини на тонких завязочках посмотрела на мой сплошной купальник от Adidas и сказала: «Эмили, тебе больше не нужен сплошной купальник. Это не спортивное состязание». Но в каком-то роде это было не так. Можно выиграть или проиграть что-то в четырнадцать лет, и Джэнис вела счет этим победам и проигрышам.
«Когда я была маленькой, я сбривала волосы своим куклам Барби, чтобы казаться себе привлекательнее», - призналась Джэнис ранее тем утром на пляже.
Она вздохнула и потерла бровь, как будто августовская жара сделала ее чрезвычайно честной, но жара в Коннектикуте была неутешительно терпимой. Как и наши признания.
«Это еще что, - сказала я. - Когда я была маленькой, я думала, что мои груди – это опухоли». Я сказала это шепотом, опасаясь, что взрослые могут нас услышать.
Джэнис не впечатлилась.
«Хорошо, когда я была маленькой, я сидела на солнце и ждала, что моя кровь испарится», - сказала я. Я призналась, что иногда, даже уже когда стала старше, продолжала верить, что кровь может исчезнуть, как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Джэнис уже выдавала свое новое признание, рассказывая, что прошлой ночью она думала о нашем школьном учителе мистере Хеллере абсолютно голом, даже без его усов. «За что мы не можем его винить, - сказала Джэнис. - Я думала о руках мистера Хеллера и потом ждала, и потом ничего не произошло. Никакого оргазма».
«А ты чего ждала? – спросила я, засовываю арахис в рот. - Он такой старый».
На пляже взрослые всегда сидели метрах в трех от нас. Мы аккуратно измеряли расстояние в шагах. Моя мать и ее друзья надевали соломенные шляпки с мягкими полями и полулежали на стульях с изображением лица Рода Стюарта и неоновых рожков мороженого и кричали: «Не окунайтесь с головой!», когда мы с Джэнис бежали к краю воды, чтобы охладить ноги. Моя мать говорила, что окунуться с головой в воду пролива Лонг-Айленд – это тоже самое, что засунуть голову в чашу с раком, на что я отвечала: «Ты не должна говорить «рак» таким обыденным тоном». Женщина, которая, как и моя мать работала волонтером в Стэмфордсокой больнице, единственная женщина там, которая не делала операцию по изменению формы носа у нашего соседа доктора Трентона, зажимала нос каждый раз, когда говорила «пролив Лонг-Айленд» или «канализация», как-будто между двумя этими понятиями не было никакой разницы. Однако чем больше было разговоров о загрязнении, тем меньше я могла его видеть; чем дальше я заходила в воду, тем более неправыми казались взрослые в отношении всего. Это была вода, и чем больше я пробовала ее на вкус, тем больше она казалась обычной водой.