Заглядывая друг другу через плечо в наш задний дворик, словно люди в зоопарке, желающие получше разглядеть животных, гости в вечерних нарядах группами появлялись в зарослях за нашей изгородью.


Вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца только началась.


Сказать по правде, я чего-то ждала. Мне было четырнадцать, мои волосы были все еще липкими от пляжного лимона, губы – алыми, сочными и полными, как у женщины, и, как сказала моя мать в тот день, воспаленными, словно огромная рана. Она не одобряла мой стиль - желтое облегающее платье, обтягивающее бедра и подчеркивающее грудь, но это меня не волновало: я не одобряла эту вечеринку, весь этот прием, худший из возможных.


Женщины проходили через калитку в черных, синих, серых и коричневых туфлях-лодочках – вечеринка терпела крах уже на этом уровне. Мужчины в темных, остроконечных словно мечи, галстуках говорили нечто банальное типа «Добрый вечер».


«Добро пожаловать», - отвечала я с глупой усмешкой, и никто не поднимал на меня глаз, потому что это было невежливо или что-то в этом роде. Я была слишком молода для всех присутствующих, слишком не к месту, поэтому пододвинулась поближе к своему соседу Марку Резнику, на которого я строила планы как на будущего бойфренда.


Я вытянулась в струнку, всячески подчеркивая свои достоинства. Есть вещи, которые нужно знать и учитывать, вступая в старшую школу, и я уже вникала в них, но недостаточно быстро. Казалось, каждый день я расставалась с какой-то частью себя. Например, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Джэнис в своем новом бикини, больше напоминающем веревочки, смерила взглядом мои «Адидас» и сказала: «Эмили, тебе больше не нужны кроссовки. Это не спортивное мероприятие». Хотя вообще-то это было почти оно. Когда тебе четырнадцать, ты либо на коне, либо в пролете, и Джэнис четко следила за этим.


Тем утром Джэнис призналась мне:
- Когда я была маленькой, я брила своих Барби, чтобы быть красивее их.


Она вздохнула и потерла бровь, словно это августовский зной вызвал ее на откровение, однако погода Коннектикута была неутешительно мягкой. Мы продолжили нашу «исповедь».


- Это ерунда, - сказала я и, боясь быть услышанной взрослыми, прошептала. - Когда я была маленькой, я думала, что молочные железы – это опухоль.


На Джэнис это не произвело впечатления.


- Ну ладно, когда я была маленькой, я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится, - созналась я. Я призналась, что до сих пор иногда думаю, что кровь может исчезнуть, словно кипящая вода или лужа в середине лета. Однако Джэнис уже болтала о том, что прошлой ночью она думала о нашем учителе из средней школы, мистере Хеллере, вопреки всему, даже тому, что он был усат.
- Но мы не можем винить его за это, - сказала Джэнис. - Я думала о руках Мистера Хеллера и ждала, но ничего не произошло. Никакого оргазма.


- А чего ты ждала? – спросила я, запихивая в рот арахис. - Он же старый.


На пляже взрослые всегда сидели в трех метрах позади наших полотенец. Это расстояние мы тщательно измеряли шагами. В широкополых соломенных шляпах, моя мать и ее друзья полулежали на шезлонгах с изображением Рода Стюарта и неоновых рожков мороженого. Когда мы побежали к воде, чтобы ополоснуть ноги, она крикнула нам: «Не суйте голову в воду!». Моя мать утверждала, что окунуться в Лонг-Айленд-Саунд все равно, что окунуться в рассадник рака, на что я всегда отвечала, что ей не следует употреблять слово «рак» так неуместно. Женщина, работавшая волонтером в госпитале Стэмфорда вместе с моей матерью, единственная, не сделавшая себе пластику носа у доктора Трентона, нашего соседа, зажимала нос каждый раз, произнося «Лонг-Айленд-Саунд» или «сточные воды», словно это было одно и то же. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала. Тем глубже я заходила в воду, тем больше мне казалось, что взрослые во всем ошибаются. Это была вода, и каждый раз, когда я пробовала ее на вкус, она все больше походила на воду.