Гости пожаловали сразу всей толпой, в вечерней одежде, как их и просили. Подходя к изгороди, они вытягивали шеи, чтобы разглядеть нашу лужайку - так обычно ведут себя в зоопарке, когда высматривают диковинных животных.


Начиналась вечеринка в честь папиного пятидесятилетия. Я стояла у ворот, четырнадцатилетняя, охваченная предчувствием чего-то, волосы еще липкие от лимонного сока, которым я пользовалась на пляже, чтобы их осветлить, губы пунцовые, густо намазанные, сочные, как у настоящей женщины. Правда, мама сказала, что они похожи на «зияющую рану». И мой наряд не одобрила. Платье было ярко-желтым, нежно струилось по бедрам и чуть расходилось книзу, а соски под облегающим лифом указывали прямо на север. Мне было наплевать, что она думала о моем прикиде. Мне вообще не нравилось это сборище, этот напыщенный званый ужин, который, как потом окажется, был последним в череде подобных приемов.


Мелькали ноги входящих дам: черные, серые, синие, коричневые лодочки. Да, с первых же шагов вечер не обещал ничего хорошего. Узкие черные галстуки мужчин смотрелись, словно шпаги, а сами мужчины говорили банальные вещи типа: «Привет», на что я отвечала с дурацкой улыбочкой: «Добро пожаловать к нам на лужайку!» Никто из этих субъектов не смотрел мне в глаза, потому что это сочли бы неприличным. Слишком желтая для них, слишком вызывающая.


Я сделала шажок по направлению к Марку Резнику, моему соседу и вдруг-кто-знает-когда-нибудь-моему-парню. Я старалась держаться прямо и нарочито четко произносила согласные. Существовали определенные способы подготовки к старшим классам, и постепенно, хотя и не так быстро, как хотелось бы, я соображала, что именно нужно делать. Правда, ради этого мне каждый день приходилось прощаться с какой-то частью самой себя.


Например, на прошлой неделе, на пляже, моя лучшая подружка Дженис, одетая в новый купальник-бикини на веревочках, сказала:
- Эмили, ну когда ты перестанешь его носить? Ты же не на соревнованиях!
Она имела в виду мой сплошной адидасовский купальник. Насчет соревнований я могла бы с ней поспорить. Когда тебе четырнадцать, ты можешь выиграть или проиграть в чем угодно, и Дженис знала это как никто. Она вела статистику побед и поражений.


Тем утром я услышала ее секрет:
- Когда я была маленькой, я брила своих Барби. Для красоты.
Она вздохнула и вытерла лоб, будто именно августовский зной побудил ее к откровенности. Но жара в Коннектикуте вела себя на удивление пристойно. Такими были и наши признания.
- Ну и что? А когда я была маленькая, я думала, что мои груди – это опухоли.
Говорила я шепотом, опасаясь, что услышат взрослые. Но на Дженис сказанное не произвело ни малейшего впечатления.
- Это не все! - воскликнула я. - Еще я садилась где-нибудь на солнце и ждала,
что кровь начнет испаряться от жары.
И добавила, что и до сих пор иногда верю, что кровь может испариться, словно кипящая вода или лужа в разгар лета.
У Дженис уже был наготове следующий секрет. Прошлой ночью она думала о мистере Хеллере, нашем учителе средних классов. Ее не остановили даже его усы!
- Нельзя же его за это винить, – резонно заметила она. - Я представила себе руки мистера Хеллера, потом подождала, и ничего! Никакого оргазма.
- Ну а как ты хотела? - я закинула в рот орешки. – Он же старый.


Приходя на пляж, взрослые всегда располагались в десяти футах позади нас. Расстояние мы точно измерили шагами. Мама и ее подруги носили мягкие соломенные шляпы, томно полулежали в шезлонгах, на которых красовались лицо Рода Стюарта и неоновые стаканчики с мороженым.
- С головой не окунайтесь! - кричали взрослые, когда мы с Дженис бежали к
кромке воды, чтобы охладить раскаленные ступни. Мама говорила, что окунаться в заливе Лонг-Айленд с головой – это все равно что нырять в бочку с раком.
- Как ты можешь произносить слово «рак» так буднично?! – возмущалась я.
Одна женщина, которая вместе с мамой работала волонтером в госпитале Стэмфорд, всегда зажимала нос (кстати, это был единственный нос, который не подвергся пластической операции у нашего соседа, доктора Трентона), говоря слова «Лонг-Айленд» и «канализация», как будто это было одно и то же.


Но чем больше все вокруг говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала. Чем глубже я погружалась в воду, тем яснее осознавала, что взрослые не правы. Во всем. Это была вода, самая настоящая вода, я убеждалась в этом каждый раз, пробуя ее на вкус.