Куча гостей в смокингах и вечерних платьях столпилась у нашей ограды, заглядывая друг другу через плечо, как в зоопарке у клетки с диковинным зверем.

Вечеринка, посвященная пятидесятилетию отца, началась.

Да, я ждала чего-то эдакого. Мне было четырнадцать. Волосы слиплись от лимонного сока; губы, влажные и пухлые, как у взрослой, блестели от красной помады. «Не рот, а открытая рана», - заявила мама утром. Она не одобряла мой прикид - желтое платье, в котором бедра смотрелись еще пышнее, а грудь бесстыдно торчала вперед – но меня это мало волновало. Мне не нравился их праздник, все это показное великолепие вместо простого семейного ужина.

В калитку проходили женщины в тусклых туфлях на каблуках. По их лицам было ясно, что они считают вечеринку на траве глупой затеей. Мужчины в смокингах с узкими темными галстуками произносили банальные приветствия.

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я с дурацкой улыбкой. Никто не смотрел мне в глаза: это невежливо и все такое. Я была слишком яркой, слишком неудобной для всех, и решила подобраться поближе к Марку Резнику, своему соседу, а может, и будущему парню.

Я держала спину и следила за дикцией. Как-никак, старшая школа на носу. Правда, искусство взросления давалось мне непросто. Я словно каждый день прощалась с частичкой себя. Неделю назад на пляже моя лучшая подруга Дженис, в новеньком бикини на завязочках, смерила взглядом мой «Адидас»: «Эмили, сколько можно носить закрытые купальники? Ты не на соревновании!» А где же еще? Когда тебе четырнадцать, победы и поражения случаются каждый день, и Дженис внимательно следила за счетом.

«В детстве я побрила своих Барби налысо, чтобы чувствовать себя красивее», - призналась Дженис тем утром.

Она вздохнула и вытерла лоб, как будто разоткровенничалась от перегрева. На самом деле август в Коннектикуте выдался до безобразия пристойным, как и наши секреты.

- Это что! Когда у меня начала расти грудь, я решила, что это опухоль, - шепнула я тихонько, чтобы не слышали взрослые.

Дженис и глазом не моргнула.

- А еще я в детстве сидела на солнце и ждала, когда у меня выкипит кровь. – Признаюсь, я и сейчас иногда думала, что кровь может испариться, как лужа в знойный день. Но Дженис уже делилась новым секретом: прошлой ночью она фантазировала о нашем учителе мистере Хеллере, несмотря на его кошмарные усы. «Ну он же не виноват, что усатый, - сказала Дженис. – Я представляла его руки… довольно долго… и ничего. Оргазма не было».

«А ты как думала? - Я хрустнула орешком. – Он же старик».

На пляже взрослые всегда располагались за три метра от наших полотенец. Мы сами отмеряли расстояние шагами. Мама и ее подруги в широкополых соломенных шляпах лежали в шезлонгах, размалеванных физиономией Рода Стюарта и рожками мороженого, и покрикивали «Голову не мочить!», когда мы с Дженис заходили в воду по щиколотку. Мама говорила, что окунаться в пролив Лонг-Айленд – все равно что совать голову в таз с раковыми клетками. «Не бросайся такими словами!», - отвечала я. Женщина, которая вместе с мамой была волонтером в стэмфордской больнице – она единственная не сделала пластику носа у нашего соседа доктора Трентона – зажимала ноздри, когда произносила слова «пролив Лонг-Айленд» или «канализация», как будто между ними нет разницы. Зато чем больше все шумели о загрязнении, тем меньше я его замечала; чем глубже я ныряла, тем яснее осознавала, что взрослые ни черта не понимают в жизни. На вкус ничего такого – вода как вода.