Alison Espach, "The Adults" (отрывок)

Они прибыли целой толпой, в вечерних нарядах (как было указано в приглашении), и сгрудились за деревянным забором, дружно пялясь на наш двор, ни дать ни взять - посетители зверинца, которые стараются получше рассмотреть животных.


Так начался прием по случаю пятидесятилетия моего отца.


Это правда, я пребывала в ожидании чего-то. Мне было четырнадцать, у меня были еще влажные после пляжа волосы, и яркие, налитые, полные, как у взрослой женщины, губы, намазаные красной помадой. «Как открытая рана», - по выражению моей мамы. Мое пышное желтое платье, которое подчеркивало грудь и топорщилось на бедрах, пришлось ей явно не по душе, ну и пусть! Мне вот, например, не нравился этот прием, вообще вся затея со званым вечером, которому суждено было стать последним в своем роде.


Из ворот выплывали женщины в туфлях на шпильке: черных, синих, серых, коричневых. Вечер на травке грозил обернуться неудачей. Мужчины были при галстуках, узких и темных, похожих на острые мечи. Они говорили всякие банальности: например «привет!».


«Прошу на лужайку!» - отвечала я с дурацкой ухмылкой, и никто из них не смотрел мне в глаза: это, наверное, считалось невежливым. Я была слишком желтой, слишком неудобной для окружающих, так что начала потихоньку перемещаться к Марку Реснику, соседу, который, возможно, станет однажды моим бойфрендом.


Я старалась не горбиться и говорить как можно более четко. Надо было усвоить такую манеру, готовя себя к старшим классам школы, и я понемногу ей овладевала, хотя недостаточно быстро. Едва ли ни каждый день мне приходилось расставаться с частью себя самой. Вот хотя бы на прошлой неделе, на пляже, когда моя лучшая подруга, Дженис, в крошечных новеньких бикини, бросила взгляд на мой закрытый купальник «Адидас» и выдала: «Эмили, это что такое?...Здесь тебе не спортивное состязание!». Хотя, в определенном смысле, так оно и было! Когда тебе четырнадцать, все воспринимаешь как победу или поражение, и Дженис хорошо это знала.


- Ребенком я брила головы моим Барби, чтобы казаться себе красивее, - призналась она тем утром на берегу.
Она вздохнула и вытерла лоб, как будто именно августовская жара вынуждала её к откровенности, но жара в Коннектикуте была до обидного умеренной. Как и её признания.
Это что! - отвечала я, - Вот когда я была ребенком, то думала, что мои груди — это две опухоли! - Я перешла на шепот, опасаясь, как бы взрослые не услышали.
На Дженис это не произвело ни малейшего впечатлния.
А еще, когда я была ребенком, то садилась на солнце и ждала, когда моя кровь испарится, - сказала я. Я призналась, что порой еще верила, что кровь может испариться, как кипящая вода или лужа в разгар лета. Но у Дженис на подходе было очередное откровение: она заявила, что прошлой ночью думала о нашем учителе средних классов, мистере Хеллере, даже несмотря на то, что у него есть усы!
Он же не виноват, что он такой! - заметила Дженис, - Я представляла себе руки мистера Хеллера и ждала...но... ничего не случилось! Никакого оргазма!
Чего же ты хочешь? - ответила я, набивая рот арахисом, - он ведь старый!

На пляже взрослые всегда располагались в десяти футах позади наших полотенец. Это расстояние мы тщательно вымеряли в шагах. Мама и её подружки в мягких соломенных шляпах возлежали в шезлонгах, пестрящих изображениями Рода Стюарта и ярких рожков с мороженым. Когда мы с Дженис устремлялись к кромке воды, помочить ноги, они кричали нам вслед: «с головой не нырять!». Мама утверждала, что погружать голову в воды Лонг-Айленда - все равно, что погружать её прямиком в котел с раковыми заболеваниями, на что я отвечала: «не надо так запросто говорить о раке!». Женщина, которая вместе с моей матерью работала волонтером в Стэмфордском госпитале (единственная, не сделавшая пластическую операцию носа у нашего соседа, доктора Трентона), одинаково морщила этот самый нос, произнося «залив Лонг-Айленд» и «помои», как будто между тем и другим не было никакой разницы. Но чем больше меня стращали грязью, тем меньше я обращала на это внимание; чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые совершенно ни в чем не разбираются. Ощущая ее вкус на языке, я с каждым разом все больше убеждалась, что это - самая настоящая, нормальная вода.