Они свалились нам на голову все одновременно, как огромный снежный ком, многие мужчины - в неизменном черном галстуке, как и подобает в таких случаях. Наши гости, казалось, слились в единую массу подле деревянного забора и на заднем дворе, нависая друг над другом, теснясь, точно посетители зоопарка, которые плотным кольцом сомкнулись у клетки и изо всех сил стараются подобраться поближе, чтобы лучше разглядеть сидящих в ней животных.

Так началась вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца.

Я на самом деле ожидала чего-то особенного. Мне было четырнадцать, мои волосы слиплись от лимонада [Прим.переводчика: по контексту нельзя точно понять о каком лимоне идет речь, и откуда он взялся на пляже, поэтому пришлось проявить креативность и превратить лимон в лимонад, которым главная героиня случайно облилась], которым я случайно облилась на пляже, губы у меня были темно-красные, крупные и пухлые, как у взрослой женщины, алые и потрескавшиеся, как «заживающая царапина великана» - так сегодня утром сказала мама. Она не одобрила мой наряд, желтое платье с сильно облегающим верхом, благодаря которому мои груди, прочно затянутые, казались особенно упругими и гордо смотрели точно вверх, и короткой юбкой, обхватывающей бедра, но мнение мамы меня мало волновало; я не одобряла идею этой вечеринки, всего этого домашнего мероприятия, которое должно было стать последним в своем роде.

Женщины в голубых, черных или серых туфлях-лодочках заходили в калитку – определенно для несчастной травы на газоне эта вечеринка стала явно неудачной. Мужчины в жестких темных галстуках, у которых была такая форма и которые так неподвижно лежали на груди, что казалось, это были на самом деле сабли, а не галстуки, говорили друг другу скучно-предсказуемые фразы вроде: «Добрый день. Как поживаете?».

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - говорила я в ответ с дурацкой ухмылкой, никто при этом не смотрел мне в глаза – видимо, я была слишком груба или что-то в этом духе. Я была еще совсем зеленой, слишком юной для такой взрослой компании, и это смущало остальных участников празднества, и, чувствуя это, я пыталась как можно ближе прижаться к Марку Реснику, моему соседу, имеющему все шансы когда-нибудь стать моим бойфрендом.

Я держалась прямо и слишком четко произносила согласные. Что поделаешь - приходилось придерживаться определенных манер, чтобы подготовить мое тело к обучению в гимназии, я понемногу осваивалась, но не слишком быстро. Каждый день мне приходилось расставаться в какой-нибудь частью меня; так на прошлой неделе на пляже Денис, моя лучшая подруга, одетая в новое бикини, размером и шириной не превосходящем шнурок для обуви, критично взглянув на мои плавки от Adidas, сказала: -Эмили, тебе не нужно больше носить такой купальный костюм без верха. Ты же не на спортивном мероприятии. У меня же на самом деле было ощущение, что я все время принимала участие в каком-то спортивном соревновании – ведь когда тебе четырнадцать, то каждую минуту в жизни можно что-то выиграть или, напротив, проиграть. Когда Дженис произносила эту фразу, она не подозревала, что невольно очень верно выразила словами то, что в тот момент происходило внутри меня.

- В детстве я напрочь сбривала волосы у моих кукол Барби [Прим. пер:“shaved hair off my Barbies to feel prettier” – исходя из тональности текста и дальнейшего диалога между героинями, данное выражение, возможно имеет и другое, никак не связанное с куклами значение: «я брила волосы на интимных местах, поскольку мне казалось, что так я выглядела лучше»] – мне казалось, что без волос они выглядели гораздо привлекательнее,- призналась Дженис в то же самое утро и на том же самом пляже чуть раньше.

Потом, она вздохнула и вытерла капельки пота, образовавшие на бровях, точно хотела продемонстрировать, что это августовская жара заставила ее стать такой откровенной, но жара в Коннектикуте, к общему разочарованию, держала себя в благоразумных рамках. Такими же благоразумными были и наши признания.

- Это ерунда, - сказала я, - А вот, когда я была ребенком, то думала, что моя грудь – это опухоль, - прошептала я, опасаясь, что взрослые могли нас услышать.

Дженис мое очередное откровение не впечатлило.

- Ладно, когда я была ребенком, то сидела на солнце и ждала, что моя кровь испариться, - сказала я. Еще я заявила, что мне и до сих пор иногда казалось, что кровь может улетучиться, подобно кипящей воде или луже в жаркий летний день. Но Дженис не слушала, она была уже на полпути к своему следующему признанию, рассказывая, что прошлой ночью она думала о мистере Хеллере, нашем учителе в средней школе, она думала о нем, несмотря ни на что, несмотря даже на то, что у него были усы. - Нельзя винить его за это,- сказала Дженис, - Я думала о руках мистера Хеллера, а потом замерла в ожидании, но ничего не случилось. Никакого оргазма.

- А ты ожидала чего-то другого? - поинтересовалась я, засовывая в рот арахис, – Он же такой старый.

На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах от наших разложенных полотенец. Мы тщательно отмеряли расстояние в шагах. Моя мать и ее подруги в своих широкополых соломенных шляпах, откидывались на складных матерчатых стульях, украшенных изображениями Рода Стюарта, и, держа рожки с мороженым неонового цвета, кричали нам: «Не окунай голову!», когда мы с Дженис неслись к началу кромки воды, чтобы охладить ноги. Моя мама утверждала, что намочить голову в водах пролива Лонг-Айленд – это все равно, что погрузить ее в миску с раковыми клетками. - Не нужно с такой небрежностью использовать выражение « раковые клетки», - заметила я ей на это. Одна дама, вместе с которой мама занималась волонтерской работой в госпитале Стемфорда, будучи единственной среди всех присутствующих, кто воспользовался услугами моего соседа доктора Трентона, чтобы посредством пластической операции скорректировать форму носа, теперь с гордостью задирала этот нос вверх, когда произносила «Пролив Лонг-Айленд» и «сточные воды» так, как будто между этими двумя вещами не было никакой разницы. Но чем больше кто-то рассуждал о загрязнении, тем меньше я обращала на него внимание; я погружала мое тело все глубже и глубже в воду, и чем глубже я его погружала, тем больше мне казалось, что взрослые были неправы насчет всего на свете. Это была настоящая вода, и, каждый раз как я ее пробовала на язык, она казалась мне все более настоящей.