Они явились сразу все, в том, что в приглашениях называется "форма одежды - вечерняя", и торчали у нас за воротами одним большим комом биомассы, вытягивая шеи и пялясь на наш дворик, как посетители в зоопарке, которым не терпится поглазеть зверей.

Вечеринка по случаю пятидесятилетия моего отца только что началась.

Сказать по правде, я чего-то ждала. Мне было четырнадцать, мои волосы слиплись от лимонного сока, которым я их намазала перед пляжем, у меня были густо-малиновые губы, по-женски полные и сочные, красные и запекшиеся - «огромная рана», как сказала моя мать незадолго до того. Ей был не по нутру мой прикид, мое желтое платье с юбкой-клеш, мягко обвившейся вокруг бедер, и обтягивающим лифом, по причине чего мои груди торчали вверх, как стрелка компаса, но мне было плевать; я не одобряла эту вечеринку, весь этот домашний балаган, который претендовал на черт знает что в своем роде.

Женщины вошли через калитку, серо-буро-малиновые в крапинку, праздник уже к тому времени явил себя во всей своей неприглядной красе. Мужчины все как один были в мрачных галстуках, похожих на мечи, и сыпали банальностями вроде «Привет!».

«Добро пожаловать на нашу лужайку!», говорила я в ответ с идиотской улыбкой на лице, и никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было вроде бы невежливо. На мне было чересчур много желтого, я была слишком застенчива для них, поэтому я придвинулась поближе к Марку Резнику, моему соседу и – как знать? - будущему бойфренду.

Я выпрямила спину и стала четче произносить согласные. Есть несколько способов занять определенное место под солнцем и подготовить саму себя к последним годам в школе, и я потихоньку всему этому училась, но все же недостаточно быстро. Каждый день мне казалось, что я прощаюсь с частью самой себя; на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис, в бикини, прикрывающем столько же, сколько шнурок от ботинка, посмотрела сверху вниз на мой закрытый «адидас» и сказала: «Эмили, тебе больше не нужен цельный купальник, ты же не на соревнованиях». Но я как будто именно на них и была. Когда тебе четырнадцать, ты можешь как проиграть, так и выиграть что угодно, и Дженис не упускала это из виду.

- Когда я была маленькой, я сбривала волосы у моих Барби, так я себе казалась красивее, - призналась Дженис сегодня утром на пляже.

Она вздохнула и отерла лоб, как будто это августовская жара заставляла ее признаваться, но лето в штате Коннектикут было на редкость рядовое. Как и наши откровения.

- Ну и что, - сказала я. – Когда я была маленькой, я думала, что у меня две опухоли, а не грудь, – сказала я шепотом, опасаясь, что нас могут услышать взрослые.

На Дженис это не произвело никакого впечатления.

- А еще я, когда была маленькой, сидела на солнце и ждала, когда моя кровь начнет испаряться, - сказала я. Да, я все еще верила, что кровь может испариться подобно кипящей воде или высохнуть, как лужа в середине лета. Но Дженис была уже на полпути к своей следующей исповеди и сказала, что прошлой ночью думала о нашем школьном учителе, мистере Хеллере, и ее ничего не смущало, даже его усы. «Он же в этом не виноват, - сказала Дженис, - я вспоминала руки мистера Хеллера и ждала, но ничего не было. Никакого оргазма».

- И чего ты ждала? - спросила я, катая за щекой орехи. - Он такой старый.

На пляже взрослые всегда садились в десяти футах от наших полотенец. Мы тщательно вымеряли расстояние шагами. Моя мать и ее подруги надевали мягкие соломенные шляпы и откидывались на спинки шезлонгов с рисунком в виде россыпи голов Рода Стюарта и цветных эскимо, и кричали: «Не окунайся с головой!», потому что Дженис и я уже бежали к кромке воды помочить разгоряченные ноги. Моя мать говорила, что нырять с головой в проливе Лонг-Айленд все равно, что сунуть голову в ведро с раками, на что я заметила: «Лучше бы тебе не бросаться такими словами, как «рак». Одна женщина, которая работала на общественных началах вместе с моей матерью в стэмфордском госпитале, единственная, кто не поправила себе нос пластической операцией от моего соседа д-ра Трентона, морщила этот самый нос всегда, когда ей случалось произнести «Лонг-Айленд» или «канализация», будто это одно и то же. Но чем больше они говорили о загрязнении среды, тем меньше это загрязнение замечала я; чем дальше я позволяла себе зайти в воду, тем больше мне казалось, что взрослые заблуждаются насчет всего на свете. Это была вода, и ничего кроме воды, и тем чище она казалась, чем больше я пробовала ее на вкус.