За дощатым забором толпились предпочтительно-официально одетые гости, выглядывали друг из-за друга, заглядывали в сад, толкались, как зеваки у клеток в попытках лучше разглядеть животных.

Начинался прием в честь пятидесятилетия отца.

Я и правда ожидала чего-то. Мне было четырнадцать, волосы слиплись от лимонного сока после пляжа, бордовые губы, полные, как у взрослой, ярко и густо накрашены – «прямо рваная рана», как сказала мама с утра. Она осуждала мой наряд - короткое желтое платье, которое струилось по бедрам и приподнимало грудь, но мне было наплевать, ведь я осуждала целую вечеринку, все это милое домашнее мероприятие, надеюсь, последнее в моей жизни.

В калитку входили женщины, обутые в черные, синие, серые и коричневые лодочки - на уровне плинтуса вечер не задался. Темные галстуки мужчин были острыми как мечи, а реплики тупыми, как неизменное «Привет!».
В ответ я по-дурацки скалилась:
- Добро пожаловать в наш сад, - и ни один не смотрел мне в глаза, ведь это было вроде как неприлично. Слишком желтая и неудобная с точки зрения приглашенных, я решила подобраться поближе к нашему соседу Марку Резнику, моему бойфренду-в-перспективе.

Я перестала сутулиться и подчеркнуто выговаривала согласные. Чтобы подготовиться к старшей школе нужно держаться и вести себя особым образом, который я осваивала, хоть и недостаточно быстро. Каждый день словно приходилось прощаться с частью личности, как на пляже на прошлой неделе, когда лучшая подруга Дженис в новеньком бикини с завязками снисходительно посмотрела на мой цельный купальник Adidas и заявила:

- Эмили, тебе больше не нужен спортивный купальник, мы не на соревнованиях.

Но мы очень даже соревновались. В четырнадцать можно победить или проиграть в чем угодно, и Дженис вела счет.

Утром на пляже она призналась:

- В детстве я брила Барби, чтобы чувствовать себя красивее.

Она вздохнула и смахнула пот со лба, пытаясь показать, что на откровения ее толкнула летняя жара, но август в Коннектикуте до обидного мало напоминал об адском пекле. И исповедовались мы явно не в смертных грехах.

- Фигня, вот я в детстве думала, что моя грудь – это опухоль, - прошептала я, боясь, что взрослые могут услышать.

Дженис не впечатлилась.

- Ну ладно, тогда я сидела на солнце и ждала, пока кровь испарится, - выпалила я. Созналась, что мне все еще иногда кажется, будто кровь может исчезнуть, как выкипевшая вода или летняя лужа. Но Дженис уже вовсю рассказывала, как прошлой ночью она думала о нашем учителе, мистере Хеллере, несмотря даже на усы, «за которые мы не вправе его винить», по ее мнению.

- Я представила его руки, потом подождала - и ничего, никакого оргазма.
- Чего ж ты хотела, - пробурчала я, перекатывая орешек во рту, - он же жутко старый.

На пляже взрослые всегда располагались в десяти футах от нас. Мы тщательно замеряли дистанцию шагами. Мама с подругами надевали соломенные шляпки, устраивались в шезлонгах, украшенных фотографиями Рода Стюарта и узорами из неоновых рожков мороженого, и вопили «Не мочите голову!» каждый раз, когда я или Дженис подбегали к кромке воды чтобы охладить ноги. Мама говорила, что залезть в пролив Лонг-Айленд с головой - все равно, что засунуть эту голову в генератор раковых клеток, я обычно отвечала, что нечего так легкомысленно говорить о раке. Женщина, которая вместе с мамой помогала в Стамфордской больнице, единственная из присутствующих дам, чей нос не переделывал наш сосед, доктор Трэнтон, одинаково морщила этот нос, поминая «пролив» и «сточные воды», словно разницы не было вовсе. И чем больше все твердили о заразе, тем меньше я ее замечала, тем глубже заходила в воду и тем сильнее, казалось, взрослые были неправы во всем. Это была вода, и каждый раз, когда я ее пробовала, она казалась все больше похожей на настоящую.