Элисон Эспач. «Взрослые».

Гостей приехала целая толпа — и все в смокингах. Они толкались у нашего забора и через плечи друг друга смотрели на задний двор – точно как в зоопарке, когда хотят разглядеть животных. День Рождения моего отца начался.

Я и вправду ждала чего-то. Мне было 14, волосы все еще пахли лимоном и были липкими после пляжа, губы, красные и полные, как у взрослой женщины, напоминали, по словам моей матери, «огромную открытую рану». Мой прикид — короткое обтягивающее бедра желтое платье, в котором грудь стояла точно к северу, - ей не понравился. Но мне было плевать: меня в свою очередь тошнило от этого типично семейного междусобойчика, где даже самого последнего восхваляют до небес.

На женщинах были черные, синие, серые или коричневые «лодочки» - вечеринка явно не удалась еще не начавшись. Мужчины в острых как лезвия галстуках, говорили всякие скучные фразы типа «Привет!» и все такое.
- Добро пожаловать на нашу вечеринку! - говорила я всем с идиотской улыбкой, и никто из них не посмотрел мне в глаза — потому что это было вроде как невежливо. Я была слишком яркой в своем желтом платье, слишком неприличной для такого общества. Я пододвинулась поближе к Марку Резнику, моему предполагаемому бойфренду на день.

Я выпрямилась и заговорила громче. В старшей школе нужно уметь правильно показывать свое тело, и я понемногу училась, хотя не так быстро, как хотелось. Казалось, я каждый день прощалась с какой-то привычной частью себя. Вот, например, в последний раз на пляже моя лучшая подруга Дженис, одетая в свое новое бикини, посмотрела на мой сплошной «Адидас»* и сказала: - Эмили, не носи это больше. Ты не на спортивных соревнованиях. Но в какой-то степени все было именно так — когда тебе 14 лет, твой девиз – «Все или ничего», и Дженис понимала это.
- В детстве я сбрила волосы всем своим куклам Барби, чтобы чувствовать себя красивой, - призналась она в то утро.
Она вздохнула и вытерла лоб, как будто это августовская жара заставила ее откровенничать, но в Коннектикуте жара настолько ни о чем, что даже неинтересно. То же было и с нашими признаниями.
- Это ерунда. Вот я в детстве думала, что моя грудь — это опухоль.
Дженис это не впечатлило.
- Окей, - сказала я, - а еще я в детстве садилась на солнце и ждала, когда моя кровь испарится.
Я призналась, что до сих пор иногда боюсь, что моя кровь может испариться, как вода или какой-нибудь пудель в жаркий день.
Но Дженис уже болтала о своей следующей тайне — что вчера ночью она думала о нашем учителе средней школы мистере Хеллере, даже несмотря на его усы.
- Ну, это же не его вина, - сказала Дженис. - Я думала о его руках, потом подождала. Ничего. Никакого оргазма.
- А чего ты хотела, - спросила я, закидывая орешек в рот. - Он же старый.

На пляже взрослые всегда сидели на десять футов сзади нас. Мы специально мерили расстояние шагами. Мама с друзьями в широкополых шляпах сидели в шезлонгах с нарисованным лицом Рода Стюарта и неоновыми треугольными вазочками с мороженым и кричали: Не лезь в воду! - когда мы с Дженис побежали охладить ноги. Мама вечно говорила, что нырять в проливе Лонг Айленд — это все равно, что соваться в зараженную раком воду. Я ответила:
- Не говори слово «рак» так легко.
Женщина, которая вместе с матерью была добровольцем в Стемфордском госпитале, всегда зажимала нос — наверно, единственный, над которым не потрудился наш сосед доктор Трентон, - едва услышав слова типа «Лонг Айленд» и «канализация», - как будто в них нет никакой разницы. Но чем больше все трепались о загрязнении, тем меньше я его ощущала — чем дальше я заходила в воду, тем больше мне казалось, что взрослые все врут. Это была вода, просто вода — и на вкус тоже.

• имеется в виду купальник фирмы «Адидас»