Гости в смокингах прибыла и толпилась за деревянной изгородью, пытаясь через головы заглянуть на наш задний двор, как посетители зоопарка, желающие лучше рассмотреть зверей.
Только что началась вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца. Надо признаться, я была в ожидании. Мне было 14, волосы липкие от лимона с пляжа, полные сочные губы бордового цвета, совсем как у взрослой женщины. Утром мама назвала их красными намазанными губищами, как “огромная рана”. Она не одобряла мой прикид. Бедра скрывала широкая юбка моего желтого платья, грудь в обтягивающем верхе указывала точно на север. Но мне было все равно. Я не одобряла вечеринку, весь этот званый ужин, который стал бы последним в своем роде.
Женщины в черных, голубых и серых туфельках заходили в калитку, вечеринка определенно не имела успеха даже на самом нижнем уровне. Мужчины в темных и острых как мечи галстуках ожидаемо говорили: «Привет», «Добро пожаловать к нам на лужайку». Я глупо улыбалась и говорила что-то в ответ. Ни один не посмотрел мне в глаза, ведь это грубо или типа того. Слишком уж я была вся желтая, слишком уж я смущала окружающих. Тогда я подобралась ближе к Марку Резнику, моему соседу и быть-может-парню.
Я держала спину и очень четко говорила согласные. К старшим классам нужно в определенном роде подготовить тело, научиться его показывать, и я уже начала улавливать как, но получалось медленно. Каждый день я будто прощалась с важным куском жизни. Вот на той неделе моя лучшая подруга Дженис в крохотном бикини осуждающе глянула на мой слитный купальник Adidas и произнесла:
- Забудь про закрытый купальник. Ты же не на соревновании.
Ну, как сказать. В 14 можно выиграть и проиграть в вещах далеких от спорта и Дженис уж точно об этом знала.
- Я побрила голову Барби в детстве, тогда на ее фоне я чувствовала себя более красивой, - призналась Дженис тем утром на пляже.
Она вздохнула и вытерла лоб, будто августовская жара виновата в ее откровениях. Жара в Коннектикуте была обескураживающе учтивой. Как и наши признания.
- Пустяки, - уверенно сказала я. - В детстве я думала, что моя грудь это опухоль, - прошептала я, чтоб нас не услышали взрослые.
Но Дженис это не впечатлило.
- Ладно, в детстве я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится, - сказала я. Я созналась, что все еще верила: кровь может исчезнуть как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Дженис уже говорила новое признание. Всю прошлую ночь она представляла себе мистера Геллера, нашего школьного учителя средних классов. И это невзирая на его усы.
- Его конечно нельзя за них винить,- сказала Дженис. - Я представляла его руки и потом ждала, но ничего не случилось. Никакого тебе оргазма.
- Ну а что ты хотела? - заверила я, поедая арахис. - Он же такой старый!
На пляже взрослые всегда располагались на расстоянии десяти футов от нас. Расстояние мы четко отмеряли шагами. Моя мать и ее подруги в соломенных шляпах сидели, откинувшись в креслах с изображением Рода Стюарта и неоновыми рожками мороженного, и кричали:
-Не ныряйте! - когда мы с Дженис бежали к воде охладить ноги. Мама говорила, что нырять в воде пролива Лонг-Айленд это все равно, что нырять в тазу полном рака. На что я заметила:
- Не надо без дела говорить слово рак. Женщина, работавшая вместе с моей матерью волонтером в стэмфордском госпитале, единственная, кому мой сосед доктор Трентон не сделал пластическую операцию на носу, каждый раз зажимала нос, когда говорила «пролив Лонг-Айленд» или «сточные воды», будто никакой разницы между ними нет. Но чем больше все говорили про загрязнение, тем меньше я понимала почему. Чем глубже я заплывала, тем меньше мне казалось, что взрослые хоть в чем-то могут быть правы. Это была просто вода и каждый раз, когда я пробовала ее на язык, это становилось все более и более очевидным.