Alison Espach, "The Adults"

За нашим деревянным забором уже томилась целая армия гостей. Разодетые в пух и прах мужчины и женщины с любопытством заглядывали во двор, прямо как посетители зоопарка, которые теснят друг друга перед вольером и вытягивают шеи, чтобы лучше разглядеть зверька.

Мы отмечали папин юбилей.

Сказать по правде, я смутно чего-то ждала, ведь мне было четырнадцать. Выглядела я тогда что надо: пряди волос, которые я на пляже обесцвечивала лимонным соком, немного слиплись, пухлые губы сочно накрашены бордовой помадой, точь-в-точь как у взрослой. Мама, конечно, докопалась, сказала что-то там про «кровавую рану». Она и прикид мой раскритиковала – желтое облегающее платье, которое крепко пеленало бедра и подчеркивало грудь. Но мне было наплевать и на ее критику, и на эту очередную домашнюю тусовку, как оказалось, последнюю для нашей семьи.

Женщины в пестрых туфлях заходили во двор, проваливаясь каблуками в траве – с дресс-кодом родители явно дали маху. Мужчины с одинаковыми черными галстуками-клинками приветствовали меня ужасно предсказуемо:

- Добрый вечер!

- Газон в вашем распоряжении, - огрызалась я с дурацкой улыбкой, и они в замешательстве отводили глаза: я вроде как грубила. Мое желтое платье и не слишком вежливые ответы были, конечно, не к месту в этом приличном обществе, и я решила подкатить к Марку Резнику – моему соседу, а может, однажды, и самому настоящему приятелю, как знать.

Я тут же выпрямила спину и принялась тщательнее выговаривать согласные. В то лето я серьезно работала над собой, иначе я не стала бы настоящей старшеклассницей. Все эти правила игры давались мне медленно и с трудом. День за днем я прощалась с прежней Эмили, ну вот как на прошлой неделе, когда моя лучшая подруга Дженис, загорая на пляже в своем новом малюсеньком бикини, оглядела сверху вниз мой слитный «Адидас» и постановила:

- Тебе пора носить бикини. Мы не на районном первенстве.

На самом деле мы только и делали, что старались быть среди первых, потому что в четырнадцать ничего не стоило прослыть лузером, и Дженис строго за этим следила.

Чуть раньше тем же утром она призналась:

- Ребенком я брила своих Барби, чтобы чувствовать себя красивее.

Дженис со вздохом отерла лоб, как будто знойное солнце августа разгорячило ее до откровений, но погоду в Коннектикуте, как и наши тайны, никак нельзя было назвать знойными.

- Да это ерунда, вот я в детстве думала, что моя грудь – это опухоль, - зашептала я от страха, ведь нас могли услышать взрослые.

Но Дженис даже бровью не повела.

- А как тебе такое? В детстве я часами сидела на солнце и ждала, пока испарится вся кровь, - выдала я и тут же призналась, что продолжала верить, будто кровь может выкипеть, как вода, или исчезнуть, как лужа в середине лета.

Но подруга меня перебила: прошлой ночью в ее фантазиях участвовал наш учитель, мистер Хеллер, хоть он носит усы и все такое.

- Не будем винить за это бедняжку, - сказала Дженис. – Так вот, я думала о его руках и все ждала. Представь себе, ничего. Никакого оргазма.

- Ну ты даешь! Конечно, он же старик, - удивилась я и засунула в рот арахис.

На пляже мама и ее подруги всегда сидели в трех метрах от наших полотенец, мы сами шагами отмеряли это расстояние. Они балдели в своих креслах, разрисованными портретами Рода Стюарта и неоновыми рожками мороженого, но стоило нам с Дженис приблизиться к воде, как они выглядывали из-под широких соломенных шляп и кричали:

- Не мочите голову!

Мама твердила, что нырять в Лонг-Айленде – все равно что нырять в бассейне с раковыми клетками. Я всегда возмущалась: рак – это слишком серьезно, чтобы говорить о нем таким тоном.

Одна женщина, которая вместе с мамой трудилась волонтером в Стемфордском госпитале, зажимала нос (единственный нос в этом госпитале, не тронутый скальпелем нашего соседа – пластического хирурга доктора Трентона) всякий раз, когда произносила «Лонг-Айленд» и «канализация», как будто между ними не было никакой разницы. Но чем больше все вокруг трепались про это загрязнение, тем меньше я его замечала. Чем дальше я заходила в воду, тем больше я понимала, что взрослые несли ужасную чушь. Вода как вода, ведь я миллион раз пробовала ее на вкус.