Гости явились всем скопом, при полном параде, в смокингах и вечерних платьях. Заглядывая за плечи друг другу и становясь на цыпочки возле нашего деревянного заборчика, они толпились, словно посетители в зоопарке, которым хочется получше рассмотреть зверей в вольере.

Так началась вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца.

В самом деле, чего-то от нее я все-таки ждала. Мне было четырнадцать, волосы еще липкие от маски из лимонного сока, не смытой после пляжа, обветренные темно-малиновые губы размалеваны не по-детски и похожи на «огромную рану», как выразилась моя мать незадолго до начала вечеринки. Мать осуждала и мой наряд, желтое вечернее платье в пол, которое обтягивало бедра и высоко поднимало грудь, но мне было плевать. Я осуждала эту вечеринку, весь этот званый вечер, последний в череде ему подобных.

Женщины проходили через калитку сада в черных, серых и коричневых туфлях-лодочках, мужчины были при галстуках, которые они несли как мечи и говорили дежурное «Здравствуйте». Начиная и заканчивая нашей лужайкой, вечеринка заранее была обречена на провал.

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я, нагло и глупо ухмыляясь. Никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было вроде как грубостью с моей стороны. Я была слишком неуместная для них всех в своем ярко желтом платье, поэтому я медленно подвинулась к Марку Резнику, нашему соседу, который в один прекрасный день вполне мог бы стать моим совсем близким другом.

Я старательно держала спину и проговаривала согласные. Есть несколько нехитрых правил, которые следует усвоить подростку перед старшими классами школы, и мое тело медленно, но верно усваивало их. Каждый день, казалось мне, я теряю частичку себя, например, на прошлой неделе моя лучшая подруга Дженис, одетая в малюсенькое бикини, посмотрела на меня сверху вниз и сказала, что мне можно больше не носить мой слитный купальник Адидас, ведь мы не на соревнованиях по плаванию. Но в каком-то смысле мы были на соревнованиях. В четырнадцать ты либо пан, либо пропал, и Дженис вела счет таким промахам и достижениям.

- В детстве я брила наголо своих кукол Барби, чтобы почувствовать себя красивее их, - призналась мне Дженис на пляже утром.

Она вздохнула и утерла пот со лба, будто бы августовская жара заставила ее разоткровенничаться, но коннектикутская жара была довольно деликатна. Как и наши признания, впрочем.

- Это еще ничего, - ответила я. - В детстве я думала, что мои груди - раковые опухоли, - прошептала я, боясь, что взрослые услышат нас.

На Дженис мои слова не произвели никакого впечатления.

- Ладно, а я в детстве сидела на солнце и ждала, что моя кровь испарится, - призналась я. Мне и тогда еще казалось, что моя кровь может превратиться в пар как кипящая вода или исчезнуть как лужа на солнцепеке. Но Дженис уже предвкушала свое следующее признание и не слушала меня. Прошлой ночью она мечтала о нашем школьном учителе Мистере Хэллере, несмотря ни на что - даже его усы не пугали ее.

- Что поделаешь, если у него такие усы, - заметила Дженис. - Я помечтала о его руках, потом немного подождала и … и ничего. Никакого оргазма.

- А ты чего ожидала? - удивилась я, кладя в рот орешек. - Он же такой старый!

На пляже взрослые всегда сидели ровно в трех метрах позади наших полотенец, мы тщательно измеряли расстояние шагами. Моя мать с подругами носила соломенные шляпки с обвисшими полями и сидела откинувшись на спинку шезлонга, украшенного яркими наклейками с Родом Стюартом или шариками мороженого и кричала нам вслед: «Не мочите голову!», а мы с Дженис в это время бегали к кромке прибоя остудить ноги. Мать говорила, что вода пролива Лонг-Айленг опаснее раковой опухоли, на что я замечала, что ей не стоит так вот запросто произносить слово «рак».

Одна женщина, которая работала волонтером вместе с моей матерью в больнице Стамфорда и которая единственная из всех наших соседок не делала пластику носа у доктора Трентона, всегда воротила нос при упоминании пролива Лонг-Айленд или «канализации», будто это было одно и то же. Но чем больше все твердили о загрязнении пролива, тем глубже ныряла я в воду, потому что мне вода казалась все более чистой, а взрослые - все менее правыми. Это была просто вода, и с каждым разом ее вкус все больше напоминал мне просто воду.