Они прибыли всем скопом, одетые что называется «желательно по-вечернему», и, скучившись за нашим деревянным забором, заглядывали к нам на задний двор из-за плеч друг-друга, как делают посетители зоопарка, желая получше рассмотреть животных.
Вечеринка по случаю 50-летия моего отца только что началась. Я и правда ожидала чего-то. Мне было четырнадцать, в волосах всякая дрянь, налипшая еще на пляже, темно-красные губы, мягкие и пухлые, как у настоящей женщины. Как сказала не задолго до этого мама: «красные и густо накрашенные, напоминающие гигантскую рану».
Она не одобрила мой прикид – желтое платье с облегающим лифом и широкой короткой юбкой, в нем мои бедра покачивались, а заостренные груди торчали вверх. Но мне было наплевать. Я не одобряла эту вечеринку, этот званный прием на дому, который должен был стать последним в своем роде.
Женщины проходили в калитку, обутые в черные, синие, серые и коричневые лодочки, что уже гарантировало неуспех вечеринки, на газонном уровне. Мужчины были в строгих темных галстуках, напоминающих формой мечи, и говорили предсказуемые вещи, например «Здравствуйте». Я отвечала, скалясь по-дурацки: «Добро пожаловать на нашу лужайку». И никто из них не смотрел мне в глаза потому, что это считалось вроде как неприлично. Я была чересчур «желтая», чересчур смущала всех присутствующих, и я шаг за шагом приближалась к Марку Реснику, моему соседу и не-исключено-моему-будущему-парню.
Я держалась прямее, чем обычно, и отчеканивала согласные. Были определенные способы, как следовало держаться, и приучать тело к университету, и я постепенно их осваивала, но не достаточно быстро. Казалось, каждый день, я должна была говорить «до-свидания» какой-нибудь части себя; так, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис, в новом бикини на веревочках, окинула свысока мой цельный купальник Адидас и сказала: «Эмили тебе больше не нужен цельный купальник. Ты не на спортивных соревнованиях». Но в каком-то смысле я была на соревнованиях. Когда тебе четырнадцать, можно выиграть или проиграть в любой момент, и Дженис держала здесь ухо востро.
«Когда я была маленькая, я брила волосы своим Барби, что б были симпатичнее», - призналась Дженис сегодня утром на пляже.
Она вздохнула и промокнула лоб, как будто это августовская жара толкала ее на излишнюю откровенность, но Конектикутская жара была досадно сдержанной, такими же были и наши признания.
«Это что», сказала я. «Когда я была маленькая, я думала, что мои груди это опухоли», шепотом сказала я, опасаясь, что взрослые нас услышат. На Дженис это не произвело впечатления. «А еще, когда я была маленькая, то сидела на солнце и ждала, что у меня испарится кровь», - сказала я. А про себя подумала, что иногда до сих пор верю, что кровь может улетучиваться, как вода при кипячении или вода из лужи в разгар лета. Дженис уже начала свою очередную исповедь, о том, что прошлой ночью думала о нашем учителе средней школы М-ре Геллере, как это ни странно, даже при том, что он носит усы. «Усы - это не его вина», - сказала Дженис. «Я думала о руках М-ра Геллера, потом выжидала и … ничего. Никакого оргазма».
«А чего ты ожидала?», - сказала я, запихивая в рот арахис. «Он такой старый».
На пляже, взрослые сидели позади нас на расстоянии десяти футов от наших полотенец. Мы аккуратно отмеряли расстояние шагами. Моя мама и ее подруги носили мягкие соломенные шляпы, они отдыхали, откинувшись на стульях с портретами Рода Стюарта и с неоновыми изображениями стаканчиков мороженого, и, когда мы с Дженис подбегали к кромке воды, чтоб помочить ноги кричали нам: «Не окунайтесь с головой».
Моя мама говорила, что нырять в проливе Лонг Айленд это все равно, что окунать голову в чашу с раком, на что я говорила, что «нельзя так буднично упоминать о раке». Женщина, работавшая вместе с моей мамой волонтером в Стэмфордском Госпитале, единственная там, над чьим носом не поработал еще мой сосед Доктор Трентон, каждый раз зажимала нос при словах «пролив Лонг-Айленд» и «канализация» как будто эти две вещи ничем не отличались.
Но чем больше все говорили о заразности, тем меньше я могла ее различить. Чем глубже под воду я уходила, тем ошибочнее мне казались суждения взрослых обо всем этом. Вода была как вода, и с каждым разом, что я пробовала ее на вкус, она казалась мне водой все больше и больше.