Они нахлынули разом: люди в вечерних нарядах. Слипшимся комом стояли за нашей оградой, глазели на задний двор, как люди в зоопарке, которые ищут место, чтобы лучше разглядеть зверей.
Вот так началось празднование пятидесятилетия моего отца.
А я ведь что-то предчувствовала. Мне было четырнадцать: липкие от лимонада с пляжа волосы, бордовые мягкие губы, полные, как у взрослой женщины, красные и блестящие как «огромная рана», как ранее тем же днём заявила мама. Она не одобряла мой стиль, яркое жёлтое платье, которое обволакивало бёдра и подчёркивало высокую грудь. Но мне было наплевать: я не одобряла всю эту домашнюю вечеринку, последнюю подобную вечеринку в нашей семье.
Женщины входили в чёрных, синих, серых и коричневых туфлях-лодочках: вечеринка не предвещала ничего хорошего даже для лужайки. Мужчины носили острые тёмные галстуки, как мечи, и произносили предсказуемые фразы, вроде «Привет!».
- Добро пожаловать на наш газон, - говорила я с глуповатой ухмылкой, и никто из них не смотрел мне в глаза, наверное, это было грубо или что-то в этом роде. Я была слишком жёлтой, слишком неудобной для всех. И мелкими шажками я переступала к Марку Резнику, у которого были все шансы стать моим парнем на этот вечер.
Спину я держала очень прямо, согласные выговаривала с особой тщательностью. Существуют вполне определённые способы подачи и подготовки тела к старшим классам, и я потихоньку втягивалась в этот процесс, но всё же отставала. Казалось, каждый день я прощалась с какой-то своей частью. Вот, например, на прошлой неделе на пляже, когда моя лучшая подружка Джэнис в тонюсеньких шнурочках – её новом бикини, свысока взглянула на мой цельный купальник от «Адидас», и сказала:
- Эмили, тебе не стоит больше надевать цельный купальник. Это не спортивное соревнование.
Как бы не так! Не соревнование! Помериться силами можно было в чём угодно, и Джэнис никогда не упускала такой возможности.
- Когда я была маленькой, я сбривала волосы моим Барби, чтобы казаться красивее, - ещё раньше тем же утром призналась Джэнис.
Она вздохнула и провела ладонью по лбу, показывая, что откровенной её сделала августовская жара. Но жара Коннектикута была слишком сдержанной. Как и наши признания.
- Ерунда, - ответила я. – Когда я была маленькой, я думала, что мои груди - опухоли.
Я шептала, боясь, как бы меня не услышали взрослые.
Джэнис это не впечатлило.
- Отлично. Когда я была маленькой, я сидела на самом солнцепёке и ждала, когда моя кровь выкипит, - не сдавалась я.
Я призналась, что иногда мне всё ещё кажется, что кровь может испариться как кипящая вода или лужа в летний день.
Но Джэнис уже спешила поделиться новым секретом, рассказывала, как прошлой ночью она думала о нашем учителе мистере Хэллере, «не смотря ни на что, даже усы».
- За которые мы не вправе его винить, - заявила она. – Я думала о руках мистера Хэллера, потом ждала, но ничего не произошло. Никакого оргазма.
- А ты чего ожидала? – поинтересовалась я, засовывая арахис в рот. – Он же старик.
На пляже взрослые всегда располагались метрах в четырёх от наших полотенец. Мы аккуратно отмеряли это расстояние шагами. Мама и её подруги в соломенных шляпах с широкими полями сидели, откинувшись, в шезлонгах, разрисованных орнаментами из лиц Рода Стюарта и неоновых конусов мороженого, и кричали:
- Не ныряйте! – когда Джэнис и я бежали к воде, чтобы остудить ноги. Мама говорила, что окунуть голову в воды Лонг-Айленд-Саунд всё равно, что окунуть голову в чашку с раковыми клетками. На это я всегда отвечала:
- Тебе не стоит произносить «раковые клетки» так обыденно.
Женщина, которая вместе в моей матерью делала волонтёрскую работу в Стэнфордском госпитале, единственная женщина из этой компании, которая не сделала свой нос у нашего соседа доктора Трэнтона, одинаково брезгливо морщила его, произнося «Лонг-Айленд-Саунд» и «канализация». Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я замечала его; чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые во всём ошибаются. Это была вода, настоящая вода… каждый раз, когда я пробовала её языком.