Они прибыли всей толпой, форма одежды - вечерняя, и сгрудились за нашим деревянным забором, заглядывая на наш задний двор через головы рядом стоящих, словно люди в зоопарке, которые хотят получше рассмотреть зверей в клетках.

Вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца только началась.

Да, это правда – я чего-то ждала. Мне было четырнадцать в то время, волосы липкие от лимонного сока, темно-малиновые губы по-женски пухлые и мягкие, густо намазанные и красные, как «рана великана», по словам моей мамы. Мой наряд, мое ярко-желтое платье, облегающее бедра и подчеркивающее грудь, ей совершенно не нравилось, но мне было все равно. Мне вот совершенно не нравилась вся эта вечеринка, этакое домашнее мероприятие в худших традициях жанра.

Женщины заходили во двор в черных, синих, серых и коричневых туфлях-лодочках, вечеринка не задалась с самого начала. На мужчинах были темные галстуки, острые, как шпаги; мужчины говорили банальности вроде «Привет».

- Добро пожаловать к нам на лужайку, - отвечала я с дурацкой улыбочкой, и никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было грубо или что-то в таком духе. Я смущала всех присутствующих своей яркой желтизной, и медленно пододвигалась поближе к Марку Резнику, моему соседу и потенциальному бойфренду.

Я старалась держать спину прямо и излишне четко проговаривала согласные. В старших классах нужно подобающе выглядеть, а для этого необходима некоторая тренировка. Я потихоньку втягивалась в процесс, но недостаточно быстро. Казалось, каждый день мне приходится расставаться с какой-то частью самой себя. Например, на прошлой неделе на пляже я была в своем закрытом адидасовском купальнике, а моя подруга Дженис – в бикини, и она сказала:
- Эмили, зачем тебе закрытый купальник? Тут ведь не соревнования.

Но в каком-то смысле это были как раз соревнования. В четырнадцать всегда либо выигрываешь, либо проигрываешь, неважно, в чем, и Дженис это отлично понимала.

- В детстве я отстригала волосы своим Барби, чтобы чувствовать себя красивее, - призналась мне Дженис тем же утром.

Она вздохнула и вытерла лоб, будто бы это августовская жара была причиной такой откровенности, но жара в Коннектикуте была довольно-таки сдержанной. Как и наши признания.

- Ерунда. Я вот думала, что мои груди – это опухоли, - прошептала я, боясь, как бы нас не услышали взрослые.

Дженис это не впечатлило.

- Ладно, в детстве я садилась на солнце и ждала, когда моя кровь начнет испаряться, - сказала я. Иногда, призналась я, мне все еще кажется, что кровь может исчезнуть, как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Дженис уже перешла к своему следующему признанию, поведав, что прошлой ночью она думала о нашем учителе мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на его усы.

- Мы же не можем винить его за это, - сказала Дженис. – Я подумала о руках мистера Хеллера, подождала, и – ничего. Никакого оргазма.

- А чего ты хотела? – спросила я, сунув в рот орех, - Он же старый.

На пляже взрослые всегда располагались в десяти футах от нас. Мы тщательно отмеряли это расстояние шагами. Мама и ее подруги в широкополых соломенных шляпах сидели в цветастых шезлонгах и кричали «Не ныряйте с головой!» каждый раз, когда мы с Дженис бежали к воде намочить ноги. Мама говорила, что ныряние в проливе Лонг-Айленд также опасно, как раковые опухоли, на что я ответила, что не следует так непринужденно говорить о раковых опухолях. Одна женщина вместе с моей мамой была добровольцем в больнице Стэмфорд. Она, единственная из здешних, кому наш сосед доктор Трентон не делал пластику носа, морщила этот самый нос каждый раз, произнося «пролив Лонг-Айленда» или «нечистоты», как будто эти понятия были синонимами. Но чем больше все говорили о загрязнениях, тем больше я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые кругом неправы. Это была вода, я убеждалась в этом еще больше, пробуя ее на вкус.