Гости прибыли одной большой толпой – все, как и ожидалось, при полном параде. Они собрались на улице за забором, теснясь и заглядывая к нам во двор, словно посетители зоопарка, глазеющие на редких зверей. Торжественный приём в честь пятидесятилетия моего отца готов был начаться.

По правде говоря, я ждала чего-то особенного. Мне было четырнадцать, в волосах – запах пляжа, на губах – красно-коричневая помада, которую мама терпеть не могла, говорила, что мои влажные и красные губы похожи на зияющую рану. А мне нравилось – они казались полными и сочными, как у взрослой женщины. Маме было не по вкусу и моё ярко-жёлтое платье, которое обтягивало бёдра и приподнимало грудь. Но мне было плевать. Мне не нравился весь этот праздник, этот старомодный званый вечер, который давно уже никто нигде не устраивал.

Женщины в туфлях всевозможных расцветок на высоченных каблуках пробирались по газону. Да, это был явный просчёт. Мужчины в тёмных остроконечных галстуках шествовали рядом, кивали мне и выдавали очередной "привет".
- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я с идиотской улыбкой. И ни один из них не посмотрел мне в глаза, словно это было непристойно или типа того. Я была слишком жёлтой, слишком заметной, привлекающей слишком много внимания, и я придвинулась поближе к Марку Реснику, нашему соседу и моему гипотетическому бой-френду.

Я старалась не сутулиться и чётко выговаривать слова. К старшей школе и я, и моё тело должны были соответствовать строго установленным параметрам, к которым я уже понемножку приближалась. Впрочем, недостаточно быстро. Каждый день, казалось, я расставалась с частичкой себя. Вот, скажем, на прошлой неделе на пляже моя подруга, Дженис, в своём новом едва заметном бикини взглянула на мой "Адидас" и заметила: "Эмили, пора бы уж избавиться от сплошного купальника. Ты же не спортом пришла заниматься". Это как посмотреть. Когда вам четырнадцать, проиграть или выиграть в чём-то можно каждую секунду. И Дженис это прекрасно понимала.

- В детстве я побрила налысо своих кукол, чтобы быть красивее, - поведала мне Дженис тем утром на пляже.

Она вздохнула и вытерла пот со лба, будто это от жары её пробило на откровенность, но жара в Коннектикуте не особо впечатляла. Как и наши тайные признания.

- Это ещё что, когда у меня начала расти грудь, я решила, что это опухоль, - прошептала я, опасаясь, как бы не услышали взрослые.

На Дженис это не произвело впечатления.

- А ещё, в детстве я садилась на солнце и ждала, когда начнёт испаряться моя кровь.

Я действительно в это верила. Порой мне казалось, что кровь может просто испариться, как вода из кастрюли или как лужа под полуденным солнцем. Но Дженис уже выдавала следующую свою тайну, о том, как прошлой ночью она думала о нашем учителе, мистере Хеллере. Её не смущали ни его усы, ни всё остальное.

- Он же в этом не виноват, - рассуждала Дженис. – Я думала о его руках, ждала, ждала – и ничего. Никакого оргазма.
- А чего ты хотела? – ответила я, засовывая в рот арахис. – Он же такой старый.

На пляже взрослые всегда садились в десяти футах от наших полотенец. Мы неоднократно измеряли эту дистанцию шагами. Моя мама и её подруги в своих широкополых соломенных шляпах сидели, раскинувшись в креслах с изображением Рода Стюарта или рожков с мороженным, и кричали, стоило нам подойти к воде:
- Только не ныряйте с головой!

Мама говорила, что нырнуть в Лонг-Айленд Саунд – это всё равно, что засунуть голову в рассадник раковых опухолей. На что я отвечала ей: "Не поминай рак всуе". Женщина, которая, как и мама, работала волонтёром в Стамфордской больнице, единственная из маминых подруг, которая ещё не удосужилась сделать ринопластику у нашего соседа, доктора Трентона, зажимала нос пальцами всякий раз, когда заходил разговор о канализации или о проливе Лонг-Айленд Саунд. Похоже, разницы она не видела. Но чем больше говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала. Чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые всё выдумывают. Я сунула язык в воду – и ничего. Это была просто вода, самая обыкновенная вода. И ничего больше.