Они все прибывали и прибывали на площадку за нашим деревянным забором, вокруг которой росли деревья. Они приходили по большей части в черных галстуках, заглядывая друг другу через плечо и рассматривая задний двор, как зеваки в зоопарке, когда хотят получше рассмотреть животных.

Торжество, посвященное пятидесятилетию моего отца, только началось.

Я совершенно определенно чего-то ждала. Мне было четырнадцать. Волосы были все еще слипшимися от лимона после отдыха на пляже, губы ¬– ярко-малинового цвета, мягкие и пухлые, как бывают у женщин – кроваво-красные, густо накрашенные, словно гигантская рана, – как выразилась моя мама еще утром. Ей не нравилось мое платье – желтое, обтягивающее, с широкой юбкой, прикрывающее мои бедра и подчеркивающее грудь, которая в нем указывала точно на север. Но мне было все равно. Я была против торжества, всего этого званого вечера, который мог бы стать последним в своем роде.

Женщины входили в калитку в черно-синих и серо-коричневых туфлях. Даже глядя на траву можно было догадаться, что вечер будет неудачным. На мужчинах были темные галстуки с заостренными кончиками, больше напоминавшие мечи и они произносили крайне предсказуемые фразы вроде «Добрый вечер».

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я с глупой улыбкой. И все они старались не смотреть мне в глаза, потому что это могло показаться грубым. Я была слишком желтой, слишком вызывающей для всех, и я приблизилась к Марку Резнику, моему соседу и, возможно, в далеком будущем – парню.

Я еще больше выпрямляла спину и четче произносила согласные. Существовали определенные правила, в соответствии с которыми нужно было готовить свое тело к старшей школе, и я медленно осваивалась, но не очень-то быстро. Казалось, каждый день я должна была расставаться с какой-то частью себя. Например, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис в своем новом узеньком купальнике, больше напоминавшем шнурки, посмотрела на мой сплошной Адидас и сказала:
- Эмили, забудь про свой сплошной купальник. Это же не спортивные соревнования. Но в действительности реальность напоминала именно соревнования. Когда тебе четырнадцать, можно победить или проиграть в любой момент, и Дженис за этим следила.

- Когда я была маленькой, я сбривала волосы со своих Барби, чтобы чувстовать себя красивее, - призналась мне Дженис утром на пляже.

Она вздохнула и почесала бровь, как будто августовская жара развязала ей язык. Но жара в Коннектикуте была разочаровывающе вежливой. Такими же были наши признания.

- Ничего страшного, - утешила я ее. – Когда я была маленькой, я думала, что у меня вместо груди опухоль. – Я говорила шепотом, боясь, что взрослые могут нас услышать.

Мои слова не произвели на Дженис никакого впечатления.

- Ну ладно, когда я была маленькой, я сидела на солнцепеке и ждала, пока из меня испарится кровь, - рассказывала я. Я до сих пор иногда все-таки верила, что кровь может испаряться, как кипящая вода или лужа в разгар лета. Но Дженис уже произнесла половину следующего признания, рассказывая, что прошлой ночью она думала о нашем учителе из средней школы, Мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на его усы.
- Мы не можем обвинять его в этом, - сказала Дженис. – Я думала о руках мистера Хеллера и ждала. А потом – ничего. Никакого оргазма.

- А чего ты ждала? – поинтересовалась я, уплетая арахис. – Он такой старый.

На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах от наших полотенец. Мы тщательно измеряли расстояние шагами. Моя мама и ее подруги надевали соломенные шляпы с широкими полями и откидывались в шезлонгах с рожком неонового мороженого, чем-то напоминая Рода Стюарта. Как только мы с Дженис приближались к кромке воды, чтобы охладить ноги, они кричали:
- Не окунайся с головой!
Моя мама сказала, что искупаться с головой в Лонг-Айленде – все равно что окунуться в воду, зараженную раком. А мне казалось, что нельзя произносить слово «рак» так небрежно.

Женщина, которая, как и моя мама, помогала в больнице Стэмфорда, единственная женщина там, которой наш сосед доктор Трентон не сделал пластическую операцию носа, всегда одинаково морщила носик, когда произносила «Лонг-Айленд» или «нечистоты», как будто между двумя этими понятиями не было никакой разницы. Но чем больше кто-то говорил о загрязнении, тем меньше я его видела. Чем дальше я заходила в воду, тем больше мне казалось, что взрослые ошибаются во всем. Это была вода, с каждым разом я убеждалась в этом все больше. Я даже попробовала ее на вкус.