Взрослые (Элисон Эспач)

Они прибывали огромной массой, навалом, все официально одетые, одной большой глыбой за нашим деревянным забором, выглядывая из-за плеч, друг друга и входили в наш двор как люди в зоопарке, желающие разглядеть животных как можно лучше.


Вечер, в честь пятидесятилетия моего отца, начался.


Да, я ожидал чего-то. Мне было четырнадцать, мои волосы были все еще липкие от пляжного песка, а губы – темно-бордовые, мягкие и полные как у женщины, красные и густо покрашены. «Гигантская рана» как утром сказала мама. Ей не понравился наряд, это мое желтое, вычурное платье, качавшее мои бедра и выделявшее грудь, но мне не было до этого дела; мне не нравился этот вечер, и особенно весь этот официальный прием гостей.


Женщины шли через ворота в черных, голубых, серых и коричневых туфлях-лодочках и уже это делало вечер неудачным. На мужчинах были темные галстуки, похожие на мечи и все они говорили заранее предсказуемое «здравствуйте».


«Добро пожаловать к нам» - ответила я, глупо усмехаясь, и ни один из них не посмотрел мне в глаза, потому что это было что-то вроде грубости. Я была слишком юна, слишком смущена, чтобы привлечь чье-то внимание, и я осторожно придвинулась ближе к Марку Реснику, моему соседу, может быть в недалеком будущем другу.


Я выпрямилась и придала своей речи чрезвычайную выразительность. Есть несколько способов ставить и готовить свое тело к школе и до меня это потихоньку доходило, но недостаточно быстро. Казалось бы каждый день я должна была попрощаться с какой-то частью себя; но на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис, в своем новом, длинном и узком бикини, окинула взглядом мой адидасовский прикид и сказала: «Эмили, тебе не нужно это носить. Здесь не спортивное мероприятие». Но все-таки что-то спортивное в этом было. Вы можете выиграть или проиграть в чем-то, когда вам четырнадцать и Дженис следила за этим.


«Когда я была ребенком, я состригала волосы со своих кукол Барби, чтобы чувствовать себя красивее», призналась Дженис, раним утром на берегу.


Она вздохнула и вытерла лоб, как будто это августовская жара сделала ее искренней, но жара в штате Коннектикут к разочарованию терпимая. Такие были наши признания.


«Это еще что!», - сказала я – «Когда я была ребенком, я думала, что мои груди это две опухоли». Я говорила шепотом, боясь, что взрослые нас услышат.


Но на Дженис это не произвело никакого впечатления.


«И еще я в детстве, сидела на солнце и ждала, когда кровь во мне испарится» сказала я. И призналась, что иногда, я до сих пор верю, что кровь может испаряться, как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Дженис была уже готова сделать следующее свое признание и сообщила, что прошлой ночью, она думала о нашем школьном учителе мистере Хеллере, вспомнила даже его усы.


- Я думала о руках мистера Хеллера и ждала. И ничего. Никакого оргазма.

«Чего ты ждала?» спросила я, засовывая в рот арахис – «Он ведь старый»

На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах от наших полотенец. Мы тщательно отмеряли расстояние шагами. Мама и ее друзья, все в соломенные шляпах, сидели, откинувшись в креслах, сделанных в стиле Рода Стюарта с неоновыми конусами, цвета мороженого и кричали: «Не ныряйте с головой», когда Дженис и я бежали к краю воды охладить ноги. Мама сказала, что совать голову в воду на Лонг Айленд Саунд, это все равно, что погружаться с головой в чашу с тяжелой болезнью, на что я ответила: «Не нужно так некстати говорить «тяжелая болезнь». Женщина, работавшая вместе с мамой в госпитале Стэмфорда, была единственной, кому мой сосед Доктор Трентон не делал пластическую операцию на носу, всякий раз держалась за нос, когда говорила: «Лонг Айленд Саунд» или «нечистоты», как будто между ними не было никакой разницы. Но чем больше взрослые говорили о загрязнении, тем меньше я воспринимала; чем дальше я погружала свое тело в воду, тем больше казалось, что взрослые ошибались во всем. Была вода, все более и более похожая на ту, которую я каждый раз пробовала на язык.