Они прибыли скопом, одетые в «белую рубашку, чёрный галстук», собрались гурьбой за деревянным забором, заглядывая друг другу через плечо, чтобы получше рассмотреть наш задний двор, будто посетители перед вольером в зоопарке.

Так начался праздник в честь пятидесятилетия моего отца.

Я, конечно, ожидала чего-то особенного. Мне было четырнадцать. Только что пришла с пляжа. Волосы ещё липкие от лимонного сока, бардовые губы, полные и упругие, как у настоящей женщины, «цвета запёкшейся крови», как сказала утром мама. Ей не нравилось моё модное кричащее жёлтое платье, которое плотно облегало бёдра и поднимало грудь по ветру. Но мне было всё равно. Мне не нравилась вся эта вечеринка. Этот домашний спектакль, последний в своём роде.

Сквозь калитку проходили женщины в чёрных и синих, серых и коричневых лодочках, топча мои последние надежды на веселье. Мужчины были в чёрных, заострённых, похожих на мечи галстуках и говорили всякие банальности вроде «Добрый вечер!»

– Добро пожаловать на наш газон, – отвечала я с тупой улыбочкой. Никто не смотрел мне в глаза – это было невежливо или что-то вроде того. Моя яркая желтизна смущала всех присутствующих. Я тихонько продвигалась к Марку Резнику, моему соседу и, по совместительству, моему потенциальному парню.

Я старалась стоять прямо и выделять согласные, ведь мне уже пора было духовно и физически готовиться к колледжу. Привыкнуть к этому было не легко. Каждый день мне приходилось прощаться с какой-то частичкой себя. Например, вчера на пляже моя лучшая подружка Дженис, в мини-бикини, взглянула свысока на мой закрытый Адидас и сказала:

– Эмили, тебе не обязательно носить слитный купальник, это не соревнование.

Но это было не так. В четырнадцать ты можешь победить или проиграть во всём, и Дженис очень хорошо это понимала.

– В детстве я брила голову своим Барби, чтобы чувствовать себя красивее, – призналась Дженис ранее на пляже.

Она вздохнула и потёрла бровь, будто это августовская жара заставила её поделиться с нами самым сокровенным. К сожалению, летние температуры в Коннектикуте не поражают воображение. То же самое можно сказать о наши откровениях.

– Да это ещё что! Я в детстве думала, что мои груди – это опухоли, – прошептала я, боясь, что взрослые нас услышат. Но Дженис это не впечатлило.

– Хорошо. Когда я была маленькой, я сидела на солнце и ждала, когда у меня испарится кровь, – призналась я. И добавила, что мне и теперь иногда кажется, что кровь может полностью улетучиться, как кипящая вода или лужа в жаркий летний день. Но Дженис уже начала своё следующее признание, о том что прошлой ночью она думала о нашем школьном учителе, мистере Хеллере, не смотря даже на его усы.

– Это не его вина – произнесла Дженис, – Я думала о его руках... И ничего! Оргазма не было.

– А чего ты ждала? – пробормотала я, запихивая в рот орешек, – Он же такой старый!

На пляже взрослые всегда сидели на три метра позади наших полотенец. Мы тщательно измеряли расстояние шагами. Мама и её подруги в соломенных шляпах с обвисшими полями разлеглись в шезлонгах с изображениями Рода Стюарта и рожков мороженого ядовитых цветов.

– Не ныряйте с головой! – кричали они каждый раз, как мы с Дженис бежали к кромке воды, чтобы намочить ноги.

Мама говорила, что нырнуть с головой в проливе Лонг-Айленд – всё равно что погрузиться в раковую опухоль. На что я отвечала, что она зря так часто поминает опухоль всуе. Женщина, которая занималась благотворительностью с мамой в госпитале Стэмфорда, одинаково зажимала нос, когда произносили «пролив Лонг-Айленд» и «канализация», будто это было одно и то же. Но чем больше вокруг говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала. И чем глубже я заходила в воду, тем больше мне казалось, что взрослые неправы во всём. Это просто вода. С каждым разом, как я пробовала её языком, она всё больше и больше походила на воду.