Они приехали все сразу, на «чёрный галстук предпочтителен», одной большой сливающейся массой, толпящейся позади нашей деревянной изгороди, заглядывая друг другу через плечо, они пристально разглядывали наш задний двор, как люди в зоопарке, которые хотят получше рассмотреть животных.

Вечеринка по случаю пятидесятилетия моего отца только что началась.

Действительно, я ждала чего-то. Мне было четырнадцать. Волосы, слипшиеся после лимонада на пляже, губы – красно-коричневые, мягкие и полные, как у женщины, красные и приоткрытые. С утра мама сказала, что они похожи на «гигантскую рану». Она не одобрила мой прикид: желтое платье, которое подчеркивало мою заостренную грудь, а расклешенная юбка обрамляла бёдра, - но мне было всё равно. Я не одобряла эту вечеринку, всю эту затею с приемом гостей дома, которая станет последней в своем роде

Женщины проходили сквозь калитку в черных, синих, серых и коричневых туфлях на высоком каблуке, а это уже подтверждало, что вечеринка была неудачной, хотя бы на уровне лужайки. Мужчины в «острых» темных галстуках, напоминавших мечи, говорили предсказуемое «Здравствуйте».

- Добро пожаловать, - я отвечала с тупой улыбкой, и никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было грубо или что-то вроде этого. Я была слишком жёлтой, и это смущало всех присутствующих. Я медленно приблизилась к Марку Реснику, моему соседу, и, возможно, моему будущему парню. Я стояла прямо и говорила резко. Ты должен был вести себя определенным образом и готовить свое тело к старшей школе. Я постепенно втягивалась, но недостаточно быстро. Казалось, каждый день мне приходилось расставаться с какой-то частью себя. Например, на прошлой недели, на пляже моя лучшая подруга Дженис в своем новом мини-бикини посмотрела на мой слитный Адидасовский купальник и сказала: « Эмили, зачем тебе слитный купальник? Мы же не на соревнованиях».
Но в каком-то смысле это были соревнования. Хотя тебе только четырнадцать, ты уже мог выиграть или проиграть всё. И Дженис об этом прекрасно знала.

- Когда я была маленькой, я обстригала волосы своим Барби, чтобы выглядеть красивее, чем они, - призналась она этим утром на пляже.
Она вздохнула и вытерла лоб, словно это из-за августовской жары она стала такой откровенной, однако, к сожалению, температура в Коннектикуте была достаточно умеренной. И такими же были наши признания.
-Это ещё ничего, - сказала я.- Когда я была маленькой, я думала, что моя грудь – это опухоль, - прошептала я, опасаясь, как бы не услышали родители.
Дженис это не впечатлило.
-Хорошо, когда я была маленькой, я сидела на Солнце и ждала, пока моя кровь испарится, - сказала я. Надо признаться, что и сейчас мне иногда кажется, что моя кровь может испариться, как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Дженис была уже на полпути к своему следующему признанию. Она сказала, что прошлой ночью думала о нашем учителе из средней школы, мистере Геллере, несмотря ни на что, и даже на его усы.
- Мы не можем его винить за это!- сказала Дженис. – Я думала о руках мистера Геллера и ждала. И ничего. Никакого оргазма.
- А чего ты хотела?- спросила я, засовывая в рот арахис.- Он же такой старый.
На пляже взрослые сидели в десяти футах позади наших полотенец. Мы тщательно измерили расстояние шагами. Моя мама и её друзья, все в бесформенных соломенных шляпах, полулежали в шезлонгах с изображениями Рода Стюарта и неоновых вафельных рожков с мороженым. Как только мы с Дженис подошли к кромке воды, чтобы немного охладить наши ступни, раздался крик:
- Не смей нырять!
Моя мама говорила, что нырять в Лонг-Айленд-Саунд, это всё равно, что нырять в бассейн с раком. На что я отвечала: « Не следует говорить слово «рак» таким пренебрежительным тоном». Женщина, которая вместе с моей мамой добровольно помогала в Стемфордском госпитале, единственная женщина, которой наш сосед доктор Трентон не сделал пластической операции на носу, как только слышала слово «Лонг-Айленд-Саунд» или «сточные воды», сразу морщила нос, как будто это одно и тоже. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я это осознавала. Чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые не правы относительно всего. Это была вода, и каждый раз, как я её пробовала, она становилась всё больше и больше похожа на воду.