Прибыв всем скопом, люди в костюмах и платьях толпились за нашим деревянным забором, переглядываясь и посматривая в сторону нашего двора так, будто они в зоопарке и там какой-нибудь особо интересный зверь.

Началось празднование пятидесятилетия моего отца.

Не скрою, у меня были определённые ожидания. Мне было четырнадцать, мои волосы слиплись от лимонного сока, а губы налились бордовым, совсем как у взрослой женщины. Мама даже назвала их раскрасневшейся раной. Она не одобрила мой наряд – жёлтое платье-годе, облегающее бедра и приподнимающее грудь – что ж, её дело. Я же не вижу ничего хорошего в этой вечеринке, заканчивающую собой традицию домашних приёмов.

Приходили разные дамы в своих чёрно-серо-коричневых туфлях – вот и ещё одно доказательство отстойности происходящего. Мужчины были в чёрных остроносых галстуках.
— Привет, — говорили они предсказуемо.
— Добро пожаловать к нам, — глупо ухмыляясь, отвечала я им, но никто даже не посмотрел мне в глаза потому, что это было бы якобы неприлично.
Я была как жёлтое бельмо у всех на глазу.
И тогда я пошла к своему соседу, Марку Резнику – предполагаемому кавалеру на сегодня.

Я выпрямила спину, чтобы подчеркнуть свои достоинства. До старших классов нужно было успеть правильным образом подготовить собственное тело, и я потихоньку начала преуспевать в этом. Казалось, каждый день мне приходилось прощаться с очередной частичкой себя – как вот неделю назад моя лучшая подруга Дженис, разгуливая по пляжу в новом бикини, заявила, глядя на мой закрытый купальник: «Эмили, больше он тебе не нужен. Мы не на соревновании каком-нибудь». Но ведь это не совсем так. В четырнадцать лет можно крупно выиграть или прогореть на чём угодно, и Дженис явно старалась не допустить последнего.

— В детстве я брила своих барби налысо, чтобы казаться самой себе красивей, — призналась Дженис мне незадолго до этого.
Испустив вздох, она вытерла свой лоб, будто это от августовской жары её пробило на откровения. К сожалению, от жары было лишь одно название. Наши откровения ушли не дальше.

— Подумаешь, — сказала я, переходя на шёпот, чтобы не услышали взрослые, — я вообще считала свою грудь опухолью.

На Дженис это не произвело никакого впечатления.

— Тогда вот – я засиживалась на солнце, в ожидании, когда же моя кровь испарится, — сказала я. Признаю, я до сих пор верила, что кровь могла закипеть и посреди лета улетучиться.
Но Дженис уже разрождалась следующим откровением, в котором призналась, что прошлой ночью представляла себе мистера Хеллера, школьного учителя, со всеми этими его усами и прочим.
— Не нам его судить за это, — сказала Дженис. — Я представляла его руки и всё безуспешно ждала. Оргазма не было.
— А ты что хотела? – возмутилась я, запихивая себе в рот арахис. — Он ведь старый совсем.

На пляже взрослые всегда располагались на 3 метра позади нас. Это расстояние было тщательно измерено нами в шагах. Мамина компания разлеглась на креслах с изображением Рода Стюарта и неоновых рожков от мороженого; на всех были небрежные соломенные шляпки.
— Только с головой не ныряйте! — услышали мы, подбегая к воде остудить ноги.
Мама сказала, что окунуть свою голову в Лонг-Айлендском проливе всё равно, что окунуть её в чаше с раком, на что я ей ответила, что не стоит так спокойно говорить слово «рак». Женщина, пошедшая вместе с моей матерью добровольно в Стэфордскую больницу, единственная среди них всех, кто не проходила ринопластику у нашего соседа доктора Трентона, морщила нос всякий раз, когда произносили «Лонг-Айлендский пролив» или «канализация», будто нет никакой разницы между ними. Но чем больше все говорили про загрязнения, тем меньше они были заметны; чем дальше я погружалась в воду, тем явственней становилось видна неправота взрослых. Это была вода, самая настоящая вода каждый раз, когда я пробовала её на вкус.