Алисон Эспач "Взрослые"

Гости прибыли целой партией, мужчины - в смокингах, женщины - в вечерних платьях. Они столпились у забора, и, как посетители зоопарка у вольера, пытались поверх голов разглядеть, что происходило у нас во дворе.

Отцу исполнилось пятьдесят. И в честь этого события устроили вечеринку.

Я и в самом деле чего-то ждала. Мне было четырнадцать лет, волосы до сих пор липкие от лимонного сока, который я пила на пляже, губы темно-бордовые, сочные и пухлые, как у взрослой женщины, красные и густо накрашенные, “не рот, а зияющая рана”, как сказала мама. Наряд мой ей тоже не нравился: желтое платье облегало бедра и подчеркивало вздернутую вверх грудь. Но меня это мало волновало. Я сама не была в восторге от нашего семейного торжества, последнего в своем роде.

Женщины вошли в калитку. Черные, синие, серые и коричневые туфли на шпильках утонули в траве. Теперь это точно не назовешь приемом на высшем уровне! Мужчины в темных заостренных, как клинки, галстуках, ничего более оригинального, чем “Здравствуйте”, сказать не могли.

- Добро пожаловать к нам на вечер, - отвечала я с дурацкой улыбкой, но никто из гостей не смотрел мне в глаза. Слишком сильно я их смутила вызывающе-желтым платьем, всем было за меня неловко. Я медленно направилась к Марку Резнику. Мы с ним просто соседи, но в один прекрасный день он вполне может стать моим парнем.

Я выпрямила спину и начала говорить, четко произнося согласные. К старшей школе нужно было подготовиться определенным образом: выработать осанку и манеру держаться, чем я потихоньку и занималась, хотя надо было спешить. Каждый день приходилось расставаться с частичкой себя, как, например, на прошлой неделе, когда мы с моей лучшей подругой Дженис были на пляже. Она надела новый купальник-бикини, я - закрытый адидасовский. Взглянув на меня, Дженис сказала: “Эмили, слитный купальник тебе больше не нужен. Тут у нас не спортивные соревнования.” Не скажите! В четырнадцать лет соревноваться можно было в чем угодно. И Дженис держала руку на пульсе.

- В детстве я наголо брила Барби, чтобы самой себе казаться красивее, - призналась мне Дженис.

Она вздохнула и вытерла лоб, как будто августовский зной вытянул из нее эти признания, но жара в Коннектикуте была умеренная. И разговоры наши не были жаркими.

- Ну и что? Я в детстве думала, что у меня вместо грудей опухоли, - сказала я шепотом, чтобы не услышали взрослые.

Дженис даже не удивилась.

- Ну хорошо, еще я думала, что, если долго посидеть на солнце, то испарится кровь, - сказала я. - Мне и сейчас иногда кажется, что кровь может улетучиться, как кипящая вода или лужа в жаркий день.

Но Дженис уже принялась рассказывать о том, как накануне вечером думала о нашем учителе мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на его усы.
- Ну разве он виноват в этом? - сказала Дженис. Я представляла его руки и все ждала, ждала, но ничего не произошло. Никакого оргазма.
- А что ты хотела? - сказала я, отправляя в рот орешек. - Он же старик!

На пляже взрослые всегда сидели в десяти шагах от нас. Расстояние мы измерили точно. Мама с друзьями в мягких соломенных шляпах отдыхали в шезлонгах, разрисованных портретами Рода Стюарта и неоновыми рожками с мороженым. Когда мы с Дженис бежали к воде, чтобы остудить ноги, взрослые кричали нам вслед: “Не ныряйте с головой!” Мама сказала, что наглотаться воды в заливе Лонг-Айленд - все равно что выпить ведро раковых клеток. На что я ей сказала: “Мне не по себе, когда ты так просто об этом говоришь”. Женщина, которая вместе с мамой помогала в Стамфордском госпитале, каждый раз, произнося слова “залив Лонг-Айленд” или “канализация” - как будто это было одно и то же - зажимала нос, кстати, единственный в округе, которого не коснулся скальпель нашего соседа, пластического хирурга доктора Трентона. И чем больше было разговоров о грязной воде, тем меньше я обращала на это внимание. Чем дальше я заплывала, тем меньше мне хотелось слушать глупости взрослых. Я пробовала воду языком: на вкус она была совсем обычной.