Они заявились все оптом, «по возможности - в смокингах и вечерних платьях», как говорилось в приглашениях, и сгрудились за нашим деревянным забором, заглядывая во двор друг дружке через плечо, точно посетители зоопарка у вольера с экзотическими животными.

Мы только что начали праздновать папин пятидесятилетний юбилей.

Не стану скрывать, что я кое-чего ожидала. Мне было четырнадцать, волосы как клеем намазанные (я отбеливала их лимонным соком на пляже), губы бордового цвета, влажные и припухлые, как у взрослой, мама назвала их «огромной запекшейся раной». Она совсем не одобряла мой наряд, мое желтое обтягивающее платье с широкой юбкой, которое свободно плескалось вокруг моих бедер, а грудь поднимало до самого потолка, но мне было наплевать. Я-то не одобряла всю затею, все это празднество в домашнем стиле, которому суждено было стать последним в своем роде.

Дамы по одной проходили через калитку. Туфли их, несмотря на «в вечерних платьях» в приглашении, были преимущественно скромных тонов, черные и синие, серые и коричневые. Можно сказать, на уровне обуви мы уже потерпели фиаско. Мужчины были экипированы отутюженными темными галстуками, точно холодным оружием, и произносили стандартные приветствия.

- Добро пожаловать на нашу территорию, - отвечала я с радостной ухмылкой, и никто из них не смотрел мне в глаза, вроде как я им нагрубила. Уж слишком я была ярко-желтой, слишком не соответствовала торжеству момента, так что я решила, что лучше будет пододвинуться поближе к Марку Резнику, соседскому мальчику и, кто знает, возможно, моему будущему бойфренду.

Я постаралась выпрямить спину и произносить согласные как можно четче. Старшеклассникам положены особенные поведение и осанка, и я уже достигла определенного прогресса, хотя и не так быстро, как хотелось бы. Чувство было такое, что каждый день я прощалась еще с одной частичкой себя прежней. Вот и на прошлой неделе на пляже Дженис, моя лучшая подруга, одетая в новенькое, едва прикрывающее тело бикини, заявила, глядя на мой адидасовский купальник: «Эмили, закрытый-то тебе уже ни к чему. Тут все-таки не соревнования по плаванию!» Так уж и не соревнования! В четырнадцать лет соревнуешься во всем, в чем только можно, и Дженис вела тщательный учет побед и поражений.

- Когда я была маленькой, я состригала своим Барби все волосы, чтобы чувствовать себя красивей, - призналась мне Дженис на пляже этим утром.

Вздохнув, она утерла пот со лба, как будто бы это августовская жара сподвигла ее на исповедь. Только вот лето в Коннектикуте выдалось благопристойным до оскомины. Как и наши признания.

- Это что, - ответила я, - когда я была маленькой, я думала про свои груди, что это опухоли. - Я перешла на шепот из опасения, что услышат взрослые.

На Дженис моя история не произвела впечатления.

- А еще, когда я была маленькой, я садилась на солнце и ждала, когда у меня кровь испарится, - добавила я. И даже созналась, что мне до сих пор иногда кажется, что кровь может испаряться, как вода в кастрюле на огне или как лужа в июльскую жару. Только Дженис уже углубилась в свое очередное признание - в том, что прошлой ночью она вообразила рядом с собой в постели нашего учителя средних классов, мистера Хеллера. Это несмотря на все его недостатки, даже на усы.

- Уж за усы-то его нельзя винить, - сообщила Дженис. – Представила я, как он меня трогает, жду-жду – и хоть бы что. Никакого тебе оргазма.

- А чего ты хотела? - отозвалась я, грызя арахис. - Он же старый совсем.

На пляже взрослые всегда располагались в трех метрах позади нас. Мы тщательно отмеряли шагами расстояние. Мама с приятельницами носили бесформенные соломенные шляпы, сидели в шезлонгах, расписанных портретами Рода Стюарта и вывесками киосков мороженого, и кричали «Не лезьте с головой!», если мы с Дженис бежали к воде немного остудить ноги. Мама как-то заявила, что лезть с головой в пролив Лонг-Айленд – все равно что окунуть голову в таз с канцерогенами, а я на это ответила: «Рак – не повод для шуточек». Женщина, которая занималась вместе с мамой волонтерской работой в Стэмфордской больнице, единственная из всех маминых приятельниц, которой исправил форму носа наш сосед доктор Трентон, зажимала этот свой нос всякий раз, когда говорила «пролив Лонг-Айленд» или «нечистоты», точно между этими словами не было никакой разницы. Но чем больше я слышала о загрязнении, тем меньше его замечала; чем глубже я погружала свое тело в воду, тем больше мне казалось, что взрослые кругом неправы. Это была чистая вода, все чище и чище с каждым разом, когда я пробовала ее языком.