Alison Espach, "The Adults" (отрывок)

Гости прибыли все разом. В вечерних платьях и смокингах, они гурьбой толпились около нашей деревянной изгороди, заглядывая друг другу через плечо и пытаясь рассмотреть садик за домом. Совсем как посетители в зоопарке, которые встают на цыпочки, чтоб по-лучше увидеть зверей.

Вечеринка в честь пятидесятилетия отца только началась.

Я, конечно, ждала чего-то особенного. Мне было четырнадцать — подросток, с волосами, липкими от лимонного сока, который на них остался после похода на пляж. Мои темно-красные губы, полные и чувственные, как у взрослой женщины, от помады выглядели такими алыми и пухлыми, что мама в тот день назвала их «зияющей раной». Мой наряд был ей не по душе - желтое платье, облегающее сверху и расклешенное книзу, льнуло к бедрам и выделяло торчащую вперед грудь, но мне было плевать. Если на то пошло, я вообще была против всей этой затеи с домашней вечеринкой.

В ворота заходили женщины в разноцветных бальных туфлях на высоких каблуках, и уже только поэтому идея праздника на траве казалась неудачной. Мужчины в темных остроконечных галстуках, напоминавших клинки, произносили банальные приветствия.

- Добро пожаловать к нам на лужайку, — отвечала я с глупой улыбкой. Должно быть из вежливости, они старались не смотреть мне в глаза. Мой чересчур желтый наряд повергал всех в замешательство, и я решила держаться ближе к Марку Резнику, своему соседу, а может, и будущему бойфренду.

Я старалась не сутулиться и утрировала согласные. В старших классах и выглядеть нужно было соответственно. В меру своих сил я пыталась постигнуть эту науку, но не слишком-то преуспевала. Каждый день приходилось словно прощаться с какой-то частью самой себя. Взять хотя бы тот случай на пляже, неделю назад. Моя лучшая подруга Дженис, в своем новом бикини на веревочках, смерив взглядом мой закрытый купальник «Адидас», заявила:

-Эмили, тебе ни к чему такой, ты же не на соревнованиях.

А жизнь и в самом деле напоминала состязание. Когда тебе четырнадцать, все время в чём-то выигрываешь или проигрываешь, и Дженис не забывала вести учет побед и поражений.

- Знаешь, когда я была маленькой, то наголо брила своих кукол Барби, чтоб казаться себе красивее, - созналась Дженис в то утро на пляже.

Она вздохнула и вытерла лоб, словно это августовский зной заставил её разоткровенничаться. Увы, жара в Коннектикуте, как и наши признания, не выходила за рамки приличий.

- Это еще ничего. Я вот в детстве думала, что у меня на груди растут две опухоли, - сказала я шепотом, боясь, что взрослые могут услышать.

Но Дженис это совсем не впечатлило.

- Ладно, тогда вот еще — сидя на солнце в детстве, я ждала, что моя кровь испарится, - сообщила я, и призналась, что порой верю и сейчас - кровь может выкипеть, как вода, или высохнуть без следа, как лужа в разгар лета.
Однако моей подруге не терпелось продолжить свои излияния, и она уже рассказывала о том, как прошлой ночью мечтала о нашем школьном учителе мистере Хеллере, даже несмотря на его усы.

- Нельзя же винить человека за усы, - добавила Дженис и продолжила, - Я представляла себе его руки и все ждала, ждала — и, прикинь, ничего, никакого оргазма.

- А что тут удивительного, он же совсем старик, - заметила я, засовывая арахис в рот.

На пляже взрослые всегда сидели на порядочном расстоянии от нас. Прежде чем расстелить свои полотенца, мы шагами отмеряли не меньше трех метров. Надев широкополые соломенные шляпы, мама и её подруги лежали в шезлонгах, на которых красовалась либо физиономия Роба Стюарта, либо картинка с неонового цвета мороженным в вафельных рожках. Когда мы с Дженис бежали к воде освежить ноги, нам вслед раздавались крики:

- Не смейте нырять!

Мама твердила, что окунуться в пролив Лонг-Айленд было все равно, что макать голову в ведро с канцерогенами, а я тут же ёрничала в ответ:

- Не следует так легкомысленно отзываться о канцерогенах.

Одна мамина знакомая, её коллега по волонтерской службе в Стамфордской больнице и единственная из тамошних женщин, которой наш сосед доктор Трентон еще не сделал ринопластику, всякий раз зажимала свой нетронутый скальпелем нос, когда произносила слова «пролив Лонг-Айленд» или «канализация», как будто они означали одно и то же. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я обращала на это внимания, тем дальше заходила в воду, и тем сильнее мне казалось, что взрослые во всем ошибаются. Это вода, просто вода, все больше убеждалась я, очередной раз попробовав её на вкус.