«Взрослые» Элисон Эспах (отрывок)

Они появились сразу оптом, одетые по-пингвиньи официально, сгрудились за нашей деревянной оградой, вытягивая шеи через плечи друг друга в наш задний двор, словно публика в зоопарке, желающая получить самый лучший обзор зверей в клетках.

Вот так и началось празднование в честь пятидесятого дня рождения моего отца.

Я, разумеется, потирала руки в предвкушении. Мне было четырнадцать, волосы слиплись от пляжа, губы были красными, сочными и полными, как у настоящей взрослой женщины. Правда, помада размазалась, как "гигантская рана", по словам моей мамы. Она не одобряла мой прикид: желтое обтягивающее платье с юбкой-разлетайкой, обволакивающее бедра и направляющее мою грудь прямехонько к небу, но мне было плевать. А я, например, не одобряла эту вечеринку, всю эту домашнюю обстановку, которая потом окажется последней подобного рода.

Женщины проходили через ворота в черных, синих, серых и коричневых лодочках, и в их глазах вечеринка уже не слишком-то удалась. Мужчины обрядились в черные пижонские галстуки вместо доспехов и говорили банальности вроде «приветствую вас».

- Добро пожаловать на нашу поляну, - говорила я с идиотской ухмылкой, и ни один из них не встречался со мной взглядом, потому что это считалось невоспитанным или типа того. Я была слишком желтой, к стыду всех присутствующих, и я бочком пододвигалась к Марку Резнику, моему соседу и бойфренду-в-перспективе.

Я выпрямилась и демонстративно обозначила свои выпуклости. Нужно было определенным образом подготовиться, чтобы не оплошать в старших классах. Я потихоньку нагоняла пропущенный материал, но недостаточно быстро. Казалось, каждый день надо было прощаться с частичкой себя. Вот только на прошлой неделе моя лучшая подруга Джэнис, в своем новом бикини из шнурочков, скептически посмотрела на мой слитный "Адидас" и сказала:

- Эмили, тебе больше не нужен слитный купальник. Это же не спортивное соревнование.

В какой-то мере это было соревнованием. В четырнадцать можно было выиграть или потерять все, и Джэнис зорко следила за этим.

- Когда я была маленькой, то сбрила волосы у всех "Барби", чтобы чувствовать себя симпатичнее, - Джэнис призналась тем утром на пляже.

Она вздохнула и вытерла лоб, будто на честность ее развела августовская жара, но жара в Коннектикуте была до неприличия вежливой. Как и наши откровения.

- Это еще что, - прошептала я, опасаясь, что взрослые подслушают нас, - вот я в детстве думала, что у меня на груди две опухоли.

Джэнис это не впечатлило.

- Ну ладно, ладно. Когда я была маленькой, то жарилась на солнце и думала, что у меня испарится вся кровь.

Я хотела признаться, что иногда все еще верила, что кровь может выпариться, как кипящая вода или лужа летним днем. Но Джэнис уже была в процессе следующего откровения: прошлой ночью она думала об учителе из средней школы, мистере Хеллере, наплевав даже на то, что у него были усы.

- Их нельзя поставить ему в вину, - сказала Джэнис. - Я подумала у руках мистера Хеллера и подождала. И ничего - никакого оргазма.

- А чего ты ждала? - спросила я, закидывая арахисовый орешек в рот. - Он же древний.

После пляжа предки всегда рассаживались на три метра позади наших полотенец. Мы как-то измерили дистанцию шагами. Они надели широкополые соломенные шляпы и разложили свои тела в шезлонгах с узорами из портретов Рода Стюарта и неоновых рожков мороженого. Мама прокричала нам с Джэнис вслед не мочить голову, когда мы рванули к прибою помочить ноги.

Моя мама говорила, что засовывать голову в пролив Лонг-Айленд - это все равно что окунаться в бочку с раками, на что я отвечала: «Не говори о «раке» так небрежно».

Женщина, которая работала волонтером вместе с мамой в Стэмфордском госпитале, единственная, кому не подправлял нос мой сосед доктор Трентон, морщила этот самый нос, когда говорила «пролив Лонг-Айленд» или «сливная канава», как будто это было одно и то же.

Но чем больше все вокруг талдычили о загрязнении, тем меньше я его замечала. Я забуривалась в воду все глубже, а взрослые казались все дальше от правды. Это была вода, все водянистее и водянистее каждый раз, как я пробовала ее языком.