Гости прибыли всей гурьбой, толпой дорогих смокингов и бальных платьев, и собрались на нашей лужайке, обнесённой деревянным заборчиком. Они вели светские беседы, то и дело окидывая взглядами на наш садик и рассматривая каждую деталь, казалось, все эти люди пришли вовсе не на вечеринку, а в зоопарк поглазеть на диковинных животных.

Так начался праздник в честь отцовского юбилея – ему тогда стукнуло пятьдесят.

Я предвкушала предстоящий вечер. Мне было всего четырнадцать: осветлённые лимонной кислотой волосы, мягкие полные губы цвета спелой вишни, совсем как у взрослой женщины, ещё утром, увидев, как я обольстительно накрасилась, мама обозвала их «кровавым рубцом». Ей вообще не нравилось, как я «разоделась», особенно моё облегающее жёлтое платье, слегка прикрывающее бёдра и эффектно подчёркивающее грудь. Но мне всё равно, что она там думала. Я терпеть не могла все эти унылые домашние посиделки, давно вышедшие из моды.

По садовой дорожке мелькали чёрные, голубые, серебристые, коричневые туфельки, однако стоило дамским ножкам ступить на газон – от прелестной обуви оставалось лишь воспоминание. Тут и ежу понятно, что вечеринка на лужайке – не лучшее решение. Мужчины, все как один, с тёмными полосками галстуков неустанно, как заводные болванчики, повторяли: «Добрый вечер, добрый вечер».

- Добро пожаловать в наш дворик, - отвечала я им, и ухмылка непроизвольно появлялась на моём лице. Ни один из них не посмотрел мне в глаза, потому что подобная выходка считалось грубостью или чем-то вроде того, я же чувствовала себя дерзкой и жестокой, мои слова и поведение явно смущали присутствующих. Я даже поближе подошла к нашему соседу, Марку Резнику: кто знает, может, очень скоро мы закрутим роман.

Я держалась непринуждённо и открыто и подчёркивала каждое сказанное слово. Существует несколько давно известных способов, как преподнести себя и подготовить своё тело к старшим классам школы, однако до меня все эти штучки доходили со скрипом, слишком уж медленно. Каждый день я чувствовала, как какая-то частичка меня умирает. Например, на прошлой неделе мы с моей лучшей подругой, Дженис, пошли на пляж, она надела новенький бикини, а я – свой старый купальник, цельный Адидас.

- Эмили, - произнесла тогда Дженис, окинув меня критическим взглядом, - пора бы попрощаться с цельными купальниками. Мы же сюда не на спортивное состязание пришли.

Примерно такие ситуации я имею в виду. Когда тебе четырнадцать, компромиссов не существует: либо чёрное, либо белое, либо всё, либо ничего. Дженис очень хорошо чувствовала подобные вещи и все их тонкости.

- Когда я была маленькой, - призналась она накануне утром, - я корнала волосы своим барби, чуть ли не налысо, и потом на их фоне чувствовала себя настоящей красоткой.

Дженис вздохнула и вытерла пот со лба. По-моему, именно августовская жара заставила её разоткровенничаться. Думаю, если бы в Коннектикуте припекало посерьёзней, она бы ещё и не такое понарассказала. Но, так или иначе, признания наши не выходили за рамки приличий.
- Ерунда, - откликнулась я и понизила голос до шёпота, чтобы взрослые ненароком не подслушали нас: – Вот мне в детстве казалось, что у меня вместо груди растут две опухоли.

Дженис лишь пожала плечами.

- Или вот ещё, - продолжила я. – В детстве я думала, что, если сидеть на солнце, то вся кровь может взять и испариться.

Признаться, я тогда немного соврала Дженис, потому что всё ещё верила, что кровь действительно может исчезнуть, как дождевая лужица в жаркий день. Но Дженис не обратила на мои слова внимания, потому что её следующее откровение вот-вот готово было сорваться с губ. Оказывается, прошлой ночью она вспомнила нашего учителя средних классов, господина Хеллера: она представляла его во всех подробностях, каждую черту, даже усы.

- Да, и усы тоже, - рассказывала она, - у каждого есть свои недостатки. Я представляла его руки, а потом с замиранием ждала. И что же ты думаешь? Никакого оргазма.

- Не удивительно, - откликнулась я и отправила в рот горсть орешков, - ведь он – старик.

На пляже взрослые всегда располагались неподалёку от наших полотенец, и мы потихоньку, незаметно старались отодвинуться подальше. Мама и её подруги всякий раз надевали широкополые соломенные шляпы и нежились в шезлонгах с изображениями Рода Стюарта и стаканчиков мороженного, а едва мы с Дженис подходили к кромке воды помочить ноги, выкрикивали: «Не вздумайте нырять!». Мама неоднократно повторяла, что нырять в залив Лонг-Айленд – всё равно, что нырять в рассадник раковой заразы, на что я ей всякий раз отвечала, что не стоит обижать ни в чём неповинных раков. Одна дама, помогавшая вместе с мамой в стенфордском госпитале – кстати, единственная кому наш сосед, доктор Трентон, так и не сделал пластическую операцию носа – зажимала нос каждый раз, когда произносила слова «залив Лонг-Айленд» или «канализация», словно это было одно и то же. Но чем больше все болтали о загрязнении залива, тем меньше каких-либо нечистот я замечала; чем чаще я там купалась, тем больше убеждалась, что взрослые во многом заблуждаются. В заливе плескалась самая обыкновенная вода; уж я-то точно знаю, потому что уже успела попробовать её на вкус.