Гости съехались все разом, в строгих вечерних нарядах, и столпились у забора, заглядывая через плечо друг другу к нам во двор, как посетители зоопарка у клетки. Так начался приём в честь пятидесятилетия моего отца.

Признаюсь, тот вечер наполнял меня предвкушением. Мне было четырнадцать лет. Волосы слипались от лимонного сока – я с утра высветляла их на пляже. Бордовые, не по-детски сочные губы, густо накрашенные яркой помадой, мама обозвала «кровавой раной». Она вообще была не в восторге от моего наряда – ярко-жёлтого платья покроя «рыбка», которое обрамляло бёдра и выставляло грудь напоказ. Подумаешь, я тоже была не в восторге от этого приёма на заднем дворе и надеялась, подобное торжество больше не повторится.

Женщины появлялись на входе в черных, синих, серых и коричневых туфлях на «шпильках», так что затея с вечеринкой на траве не удалась с самого начала. Мужчины в острых, как клинки, тёмных галстуках говорили банальности:
– Здравствуйте.
– Добро пожаловать к нам на лужайку, – отвечала я с дурацкой улыбкой.

Все они избегали смотреть мне в глаза – видимо, не хотели казаться бестактными. Гостей смущал мой откровенный крикливый наряд, поэтому я придвинулась поближе к Марку Резнику, нашему соседу и – как я втайне надеялась – моему будущему парню.

Я стояла расправив плечи и чётко проговаривала все согласные звуки. Старшеклассникам положено вести себя и выглядеть определённым образом, так что я старательно, хоть и не слишком быстро, осваивала это умение. Каждый день я навсегда теряла частицу себя. На прошлой неделе, например, на пляже моя лучшая подруга Дженис, одетая в новое бикини на тоненьких лямочках, придирчиво оглядела мой слитный «Адидас» и заявила:
– Эмили, хватит носить слитные купальники. Мы ведь не на соревнованиях.

Мне так не казалось. В четырнадцать лет любая мелочь может обернуться победой или поражением, а Дженис была строгим арбитром.

– В детстве я брила налысо своих Барби, чтобы казаться красивее их, – призналась мне Дженис тем утром.

Она вздохнула и промокнула лоб, словно виной такому приливу откровенности был августовский зной, хотя жара в Коннектикуте стояла на удивление сдержанная. Совсем как наши признания.

– Ну и что, – отозвалась я. – Вот я в детстве боялась, что мои груди это опухоли, – я понизила голос, боясь, что нас услышат взрослые.

Мои слова не впечатлили Дженис.

– Ладно, – не сдавалась я. – В детстве я думала, что если сидеть на солнце, то кровь испарится.

Я говорила правду – порой я действительно верила, что кровь может улетучиться, как выкипевшая вода или лужа в летний зной. Однако Дженис уже перешла к следующему признанию: прошлой ночью она мечтала о нашем учителе средних классов мистере Хеллере, и её не остановило даже то, что он усатый.

– Он же не виноват! – объяснила Дженис. – Я представляла руки мистера Хеллера, ждала-ждала, но не получилось. Никакого оргазма.
– А чего ты хотела? – я сунула в рот орешек. – Он же такой старый.

Взрослые на пляже всегда располагались в нескольких метрах от нас. Мы тщательно отмеряли нужное расстояние шагами. Мама и её подруги в мягких соломенных шляпах лежали на шезлонгах с изображениями Рода Стюарта и неоновых рожков с мороженым.

– Не ныряйте с головой! – кричали они, когда мы с Дженис бежали к воде, чтобы охладить ноги.

Мама утверждала: лезть с головой в пролив Лонг-Айленд все равно, что окунуться в бассейн с холерой, а я всегда отвечала: «Нельзя так буднично говорить о страшных болезнях». Одна женщина, которая работала с мамой волонтёром в больнице Стамфорда, единственная, кто пока не сделал ринопластику у нашего соседа доктора Трентона, зажимала нос каждый раз, когда произносила слова «пролив Лонг-Айленд» и «канализация», как будто между ними не было разницы. Но чем больше все вокруг говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала. Чем глубже я погружалась в воду, тем слабее я верила словам старших. Вода была всего лишь водой – я сотни раз проверяла её на вкус.