Они пришли одновременно, одеты как и положено в случае «строгий костюм предпочтителен», и столпились за деревянной изгородью. Выглядывая из-за плеч друг друга, они пялились на задний двор как посетители в зоопарке, которым впереди стоящие не дают рассмотреть животных.

Вечер в честь пятидесятилетия папы только что начался.

Я ждала сама не знаю чего. Мне было четырнадцать, волосы слипались от выдавленного на них лимона, а темно-бордовые, сочные и полные, как у взрослой женщины, губы я настолько густо намазала, что мама расценила их как «огромную рану». Она не одобрила мой прикид: желтое расклешенное платье, обрамляющее бедра, через которое просвечивали торчащие соски, но мне было все равно, потому что я в свою очередь не была в восторге от всей этой затеи с приемом гостей, который окажется последним в своем роде.

Во двор входили женщины в черных, коричневых, серых и голубых туфлях-лодочках, и на уровне травы вечер уже не задался. Мужчины носили темные галстуки, напоминавшие меч, и произносили ожидаемые фразы типа: «Здравствуйте».

– Добро пожаловать на наш газон, – отвечала я с идиотской ухмылкой, и никто не смотрел мне в глаза, потому что, вроде как, это было невежливо. Я была слишком желтым, слишком не соответствующим случаю пятном для всех вокруг и поэтому придвинулась ближе к Марку Резнику, моему соседу и, всякое может случиться, будущему парню.

Я старалась не сутулиться и сильнее выделять согласные. Перед старшими классами было важно научиться держать себя, и для этого существовали определенные хитрости, которые я хотя и постигала, но, увы, недостаточно быстро. Казалось, каждый день я вынуждена прощаться с частью себя, например, на пляже неделю назад, когда моя лучшая подруга Дженис в новом открытом купальнике на веревочках покосилась на мой закрытый «адидас»:

– Эмили, тебе не стыдно носить совместный купальник? Мы же не на соревнованиях.

Но она была не совсем права: в четырнадцать можно как уделать всех, так и облажаться на каждой мелочи. Дженис это понимала и держала нос по ветру.

– Когда я была маленькой, я сбривала куклам волосы, чтобы казаться красивее, – призналась она на пляже ранее тем же утром, вздохнула и потерла бровь, как будто в ее чрезмерной откровенности была виновата августовская жара, вот только жара в Коннектикуте была до неприличия деликатной, совсем как наши секреты.

– Ну и что? Когда я была маленькой, то думала, что моя грудь на самом деле опухоль, – шепотом говорила я, чтобы нас не услышали взрослые.

На Дженис это не произвело впечатления.

– Ладно, тогда так: когда я была маленькой, то садилась на солнце и ждала, когда у меня кровь испарится, – добавила я. – Иногда мне и сейчас кажется, что кровь может взять и исчезнуть, как выкипающая вода или лужа на солнце.

Но Дженис уже делилась со мной следующим секретом: вчера ночью она представляла мистера Хеллера, учителя средних классов в нашей школе, даже несмотря на его усы.

– Подумаешь, усы! – продолжала Дженис. – Я представляла его руки, ждала, но так и ничего, никакого оргазма.

– А чего ты хотела? – спросила я, засовывая в рот орешек. – Он же старикан.

Взрослые на пляже всегда садились в десяти футах позади наших подстилок. Мы тщательно отмеряли дистанцию шагами. Мама и ее подруги, все в соломенных шляпах, полулежали в шезлонгах с узором в виде фотографий Рода Стюарта и неоновых рожков-мороженых и кричали: «Только не ныряйте!» – когда мы с Дженис бежали к воде намочить ноги. Мама говорила, что нырять в проливе Лонг-Айленд, все равно что засунуть голову в отхожее место, пораженное раком, на что я отвечала:

– Рак вообще-то не повод для шуток.

Женщина, которая, как и мама, работала добровольцем в стэмфордской больнице, и была там единственной, кому мой сосед доктор Трентон еще не успел подправить клюв, постоянно зажимала его, когда произносила «пролив Лонг-Айленд» и «канализация», словно между ними не было никакой разницы. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала, тем глубже заходила в воду, тем ошибочнее представлялось мнение взрослых обо всем на свете. Вода была самой обыкновенной водой, как я все больше убеждалась, пробуя ее на вкус.