Они появились все разом, толпой, все при параде: кто в смокинге, кто в тёмном костюме, как, впрочем, и ожидалось. Большой кучкой выстроившись за нашим забором, они глядели друг другу через плечо на наш дворик и, подобно посетителям зоопарка, отыскивали лучшее место перед вольером.
Празднование пятидесятилетия моего отца началось.
Я совру, если скажу, что ничего не ждала от этого вечера. Мне было четырнадцать. Пляжное солнце цветом спелой соломы прилипло к моим волосам, сочные, тёмно-бардовые губы были уже совсем как у взрослой женщины. Я густо намазала их красной помадой, отчего они стали похожи на «кровоточащую рану». Так назвала их мама незадолго до вечеринки. Весь мой прикид подвергся её критике: жёлтое платье, которое обтягивало мою талию и приподнимало грудь, продолжалось широкой коротенькой юбочкой. Но мне было плевать на мамину критику. У меня была своя. Ко всему этому празднеству, ко всему этому домашнему действу, которое, как потом оказалось, стало последним в своём роде.
Не поднимая головы можно было увидеть начало неудавшегося вечера – дамы входили и шагали по газону чёрными, синими, серыми и коричневыми туфлями на высоком каблуке. Мужчины носили свои тёмные галстуки как остроконечные клинки и говорили дежурные приветствия, вроде «Здравствуйте».
- Добро пожаловать на нашу лужайку,* (*вечер проходил на заднем дворике) - приветствовала я в ответ с глупой улыбкой. Никто не смотрел мне в глаза, так как это считалось плохим тоном или вроде того. По всей видимости, я вызывала у них неловкость и страх, поэтому я тихонько пододвинулась к Марку Резнику, нашему соседу и моему потенциальному парню сегодня.
Расправив плечи, я чётко выговаривала согласные. Нужно было готовить себя и своё тело к средней школе, что я и делала. Но давалось мне эта подготовка не так уж легко и быстро. Каждый день мне приходилось расставаться с частичкой себя. Как, например, на той неделе, когда мы с моей лучшей подругой Дженис были на пляже. Она была в купальнике на верёвочках и, посмотрев на мой сплошной, сказала: «Эмили, забудь такие купальники! Ты ведь не на соревнованиях!» Но это так походило на них. Когда тебе четырнадцать, ты где-то победитель, где-то проигравший, и Дженис всегда была в теме этого.
- Ребёнком я сбрила у Барби волосы, чтобы было приятнее, - призналась Дженис ещё утром на пляже. Нервно вздохнув, Дженис вытерла испарину со лба. Казалось, это августовская жара её так разговорила, но солнце Коннектикута было предательски сносным. Мы откровенничали.
- Это ещё что, - сказала я. - Ребёнком я думала, что мои груди – это какие-то опухоли, - сказала я шепотом, чтобы взрослые ничего не услышали.
Дженис это ничуть не удивило.
- Ладно, - продолжала я, - ребёнком я нарочно долго сидела под солнцем, ждала, когда закипит моя кровь. Я призналась, что всё ещё в это верю, как и в то, что кровь может испариться, как кипящая вода или лужа на солнце. Однако Дженис уже озвучивала очередное своё откровение о том, что прошлой ночью представляла нашего школьного учителя, даже не смотря на его усы. – Не его вина, что у него усы, - заключила она. – Я думала о его руках, затем ждала и затем ничего. Никакого оргазма.
- Чего же ты хотела дождаться?
Мы всегда расстилали наши полотенца в десяти шагах от родителей, когда приходили на пляж. Точно отшагав это расстояние, мы усаживались. Мама и её подруги надевали соломенные широкие шляпы со свисающими полями, разваливались в креслах с изображением Рода Стюарта и неоновым мороженым в вафельных стаканчиках и кричали нам: «Не суйте голову в воду!», когда мы с Дженис подходили к воде помочить ножки. Моя мама говорила, что совать голову в пролив Лонг-Айленд всё равно, что нырнуть в чашу полную клеток рака. На что я отвечала: «Нельзя так пренебрежительно произносить слово «рак». Одна женщина, которая с моей мамой работала волонтером в Стемфордской клинике и, в отличие от остальных там женщин, не сделавшая пластику носа у доктора Трентона, всегда зажимала этот нос, когда произносила «Лонг-Айленд» или «нечистоты», как будто между этими словами нет никакой разницы. И чем больше говорили о заражении, тем меньше я его видела; чем дальше я заходила в воду, тем дальше казались взрослые в своих заблуждениях. С каждым разом я убеждалась, что это была вода, обыкновенная вода, я проверяла её языком.