Их была целая толпа. Целая толпа в строгих костюмах напирала на нашу деревянную ограду. Каждый старался заглянуть через плечо впередистоящему, чтобы посмотреть на наш задний двор, как будто они были в зоопарке и хотели получше рассмотреть животных. Мы праздновали пятидесятилетие моего отца.

Я возлагала на этот день большие надежды. Мне было 14, волосы слиплись из-за лимонного сока, полные бордовые губы были накрашены как «гигантская рана», как описала мама днём ранее. Ей вообще не нравился мой прикид, моё облегающее платье с декольте. Но мне было наплевать. Мне не нравилась сама эта вечеринка, этот представитель вымирающего вида домашних празднеств.

Через ворота проходили женщины в чёрных, синих, серых, коричневых туфлях и мужчины, носившие острые как мечи галстуки тёмных тонов и говорившие банальные вещи вроде «Привет». Скукотища.

«Добро пожаловать на нашу лужайку», - бросила я с глупой ухмылкой. Возможно, это было невежливо, или что-то в этом роде, потому что никто и бровью не повёл. Я была слишком яркой, слишком вызывающей для всех гостей, поэтому я скользнула поближе к Марку Реснику, соседу, который мог бы когда-нибудь стать моим парнем.

С недавних пор я старалась держать осанку и чётко проговаривать согласные. Есть проверенные способы подготовки к старшей школе, я потихоньку в них въезжала, но недостаточно быстро. Каждый день я будто бы прощалась с частью себя. Например, на прошлой неделе, когда мы пошли на пляж, моя лучшая подруга Дженис надела своё открытое бикини. Посмотрев на мой сплошной купальник, она сказала: «Эмили, зачем тебе спортивный купальник? Это же не соревнования». Хотя отчасти это они и были. Когда тебе четырнадцать, ты можешь выиграть или проиграть в любом плане. И Дженис знала это.

«Когда я была маленькой, я отрывала волосы у кукол, чтобы казаться красивее их», - призналась Дженис тем же утром.

Она вздохнула и утёрла пот со лба, будто бы августовская жара сделал её слишком честной, но температура в Коннектикуте неожиданно вела себя по-людски. Мы старались так же относиться к признаниям друг друга.

«Это ещё ничего», - сказала я. «В детстве я считала свои груди опухолями», - шепнула я, боясь, что взрослые нас услышат.

Дженис это не впечатлило

«Ладно, в детстве я старалась не сидеть на солнце, потому что думала, что моя кровь испарится». Я и сейчас иногда так думаю. Я верю, что кровь может испариться как кипящая вода или лужа в летнюю жару. Но Дженис меня не слушала. Она уже рассказывала, что прошлой ночью думала о нашем учителе средней школы, мистере Хеллере, не смотря на то, что у него были усы. «За которые мы не можем его осуждать», - сказала Дженис. «Я думала о руках мистера Хеллера, подождала, но ничего не произошло. Не было оргазма».

«А чего ты ждала?» - сказала я, выплёвывая скорлупу арахиса, - «Он же старый»

На пляже взрослые всегда сидели не ближе 10 шагов от наших полотенец. Мы тщательно измеряли дистанцию шагами. Мама и её друзья носили мягкие соломенные шляпы и лежали в пляжных креслах. На креслах было отпечатано лицо Рода Стюарта и мороженое. «Только с головой не окунайтесь!» - крикнула мама, когда мы побежали по берегу, чтобы намочить ноги. Мама говорила, что нырять в проливе Лонг Айленд – всё равно, что засунуть голову в контейнер с мусором. «Не надо так плохо отзываться о мусоре», отвечала я ей. Женщина, которая вместе с моей мамой работала в Стэмфордском госпитале, была единственной, кому наш сосед, пластический хирург, доктор Трентон, не делал операции на носу. Но она одинаково зажимала нос, когда говорила «пролив Лонг Айленд» и «канализация», будто бы между ними не было разницы. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я видела этого загрязнения. Чем дальше я заходила в воду, тем больше мне казалось, что взрослые неправы. Тут была только вода, много воды, и она казалось водой каждый раз, когда я пробовала её на вкус.