Они прибыли все скопом, в вечерних платьях и смокингах, и у деревянной изгороди, окружавшей лужайку позади нашего дома, собралась приличная толпа. Гости заглядывали через забор, словно посетители зоопарка, которые хотят получше рассмотреть зверей. Начался прием в честь пятидесятилетия моего отца.

Меня томили неясные предчувствия. Мне было четырнадцать, волосы стояли колом от лимона после пляжа, а сочные пухлые губы, щедро намазанные кроваво-красной помадой, по маминому выражению, напоминали огромную рану. Она вообще не одобряла мой стиль: ей не нравилось, что мое ослепительно-желтое платье слишком тесно облегает бедра, а грудь вызывающе торчит вверх. Но мне было все равно. Мне тоже многое не нравилось, в том числе и это милое семейное торжество, которое стало последним в своем роде.

Через калитку проходили женщины в вечерних туфлях скучных цветов, и это лишний раз доказывало, что вечеринка заранее обречена. Мужчины в остроконечных темных галстуках были до тошноты предсказуемыми, а их приветствия не блистали оригинальностью.
– Добро пожаловать в наш сад, – отвечала я им с дурацкой улыбкой, и ни один не взглянул мне в глаза, потому что это невежливо или еще почему-то.
Я была слишком яркой, слишком вызывающей для этих людей, и я придвинулась чуть ближе к Марку Резнику, моему соседу и кандидату в бой-френды.

Я старалась держать спину прямо и четко произносить согласные. За лето я должна была подготовиться к новому этапу своей жизни – старшей школе, и дело постепенно продвигалось, но слишком медленно. Каждый день мне приходилось расставаться с частичкой себя, как на прошлой неделе на пляже, когда моя лучшая подруга Дженис в новеньком бикини, состоящем из нескольких шнурков, посмотрела на мой сплошной купальник Адидас и сказала:
– Эмили, тебе больше не нужен закрытый купальник, мы ведь не на соревнованиях.
Но для меня это было соревнование. В четырнадцать лет каждый день состоит из побед и поражений, и Дженис знала это не хуже меня.
– В детстве я стригла своих Барби налысо, чтобы казаться себе красивее, – призналась мне Дженис в то утро.
Она вздохнула и потерла бровь, как будто ее откровенность была вызвана августовской жарой, но лето в Коннектикуте было на удивление мягким, как и наши признания.
– Это еще ничего, – сказала я, – а я в детстве думала, что грудь – это опухоль.
Я понизила голос, чтобы не услышали взрослые. Мое признание оставило Дженис равнодушной.
– А еще я сидела на солнце и ждала, когда улетучится моя кровь, – вспомнила я.
Я хотела сказать, что до сих пор иногда верю: кровь может испариться, как вода в чайнике или лужа на дороге в жаркий день. Но Дженис не терпелось продолжить свою исповедь. Она призналась, что прошлым вечером думала о нашем учителе мистере Хеллере, несмотря даже на то, что он носит усы.
– Он не виноват в том, что у него усы, – заявила Дженис. – Я представила себе его руки и ждала, но ничего не случилось. Ни намека на оргазм.
– А чего ты хотела? – рассудительно сказала я, засовывая в рот орех, – ведь он такой старый.

На пляже взрослые всегда располагались не ближе чем в десяти футах от наших подстилок. Мы тщательно измеряли расстояние шагами. Моя мама и ее приятельницы в соломенных шляпах с обвисшими полями полулежали в шезлонгах с изображением Рода Стюарта и ядовито-розовых стаканчиков с мороженым. Когда мы с Дженис бежали к кромке воды, чтобы охладиться, они кричали нам вслед, чтобы мы не лезли в воду с головой. Мама говорила, что окунуть голову в пролив Лонг-Айленд – все равно, что засунуть ее в банку с раковой опухолью, на что я отвечала: «Как ты можешь так спокойно говорить о раке!».

Мамина знакомая, которая работала вместе с ней волонтером в Стэмфордской больнице, единственная из ее приятельниц, над носом которой не потрудился наш сосед доктор Трентон, всегда затыкала ноздри при упоминании пролива Лонг-Айленд или сточной канавы, как будто между этими двумя объектами не было никакой разницы. Но чем больше все толковали о загрязнении, тем меньше я в него верила. Чем дальше я заходила в воду, тем понятнее мне становилось, что взрослые, как всегда, заблуждаются. Это была самая обыкновенная вода, и я убеждалась в этом всякий раз, когда я пробовала ее на язык.