Они приехали все разом, в смокингах и вечерних платьях, дружно столпились за деревянной изгородью и заглядывали к нам во двор через плечи впереди стоящих, точь-в-точь как посетители зоопарка, которые хотят лучше рассмотреть животных.

Моему отцу исполнилось пятьдесят, и вечеринка только что началась.

По правде сказать, я кое-чего ждала. Мне было четырнадцать; волосы ещё с пляжа липли от лимонного сока, а губы, бордовые, полные и сочные как у взрослой, я густо накрасила красной помадой. «Огромная рана», - отозвалась о них мама в тот день. Она не одобряла мой наряд: жёлтое облегающее платье с пышной юбкой плотно обхватывало бёдра и подчёркивало грудь. Но мне было всё равно; я не одобряла этот приём, весь этот званый вечер, который оказался последним в своём роде.

Женщины входили во двор, обутые в чёрные, и синие, и серые, и коричневые лодочки, и становилось ясно, что вечеринка на лужайке провалилась. Мужчины были при узких тёмных галстуках, будто при шпагах, и говорили всякие банальности, вроде «здравствуйте».

– Милости просим к нам на лужайку, - глупо улыбалась я в ответ, и никто не смотрел мне в глаза, потому что это грубо или что-то в этом духе. Я была слишком жёлтой, слишком всех смущала, и я придвинулась ближе к Марку Резнику, моему соседу, моему «может-быть-когда-нибудь» парню.

Я стояла очень прямо и чеканила согласные. Постепенно я разбиралась, как надо держать себя и готовиться к старшим классам, но недостаточно быстро. Мне казалось, будто каждый день я расстаюсь с частью себя; так, на прошлой неделе моя лучшая подруга Дженис пришла на пляж в новом бикини, взглянула на мой сплошной купальник Adidas и сказала:

– Эмили, у нас тут не соревнования. Зачем тебе сплошной купальник?

Хотя на соревнования было похоже. В четырнадцать можно выиграть или проиграть в чём угодно, и Дженис вела счёт.

- В детстве я хотела быть красивее моих Барби, так что стригла их налысо, - призналась Дженис тем же утром на пляже.

Она вздохнула и вытерла лоб, будто бы стала такой честной из-за августовской жары, но, к сожалению, жара в Коннектикуте не выходила за рамки приличий. Как и наши признания.

– Подумаешь! – ответила я. - В детстве я считала свою грудь опухолью, - прошептала я в страхе, что нас услышат взрослые.

Но Дженис не впечатлилась.

- Ладно, в детстве я сидела на солнце и ждала, когда у меня кровь выпарится, - сказала я. Я призналась, что до сих пор иногда думала, будто кровь может испариться, как кипящая вода или летние лужи. Но Дженис уже продолжала свою исповедь, признавшись, что прошлой ночью всё равно думала о нашем учителе мистере Геллере – ну и что с того, что он носит усы!

- Он же в них не виноват, - сказала Дженис. – Я думала о руках мистера Геллера, потом подождала, а потом – ничего. Никакого оргазма.

- А чего ты хотела? – откликнулась я, разгрызая арахис. – Он же старик.

На пляже взрослые всегда сидели метрах в трёх позади нас. Мы старательно измерили это расстояние шагами. На маме и её друзьях были соломенные шляпы; взрослые, развалившиеся в шезлонгах с изображениями Рода Стюарта и неоновых мороженых, закричали нам с Дженис, когда мы побежали к воде остудить ноги: «Не окунайтесь с головой!». Мама говорила, что окунуться с головой в пролив Лонг-Айленд – как опустить голову в чан с раком, на что я отвечала: «Не бросайся словом “рак”». Мама работала добровольцем в Стэмфордской больницей вместе с одной женщиной, единственной из сотрудников, не подправившей нос у нашего соседа доктора Трентона. Каждый раз, когда она произносила «пролив Лонг-Айленд» или «канализация», она зажимала нос, будто бы между ними не было разницы. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его видела; чем глубже я погружалась в воду, тем сильнее мне казалось, что взрослые во всём не правы. Это была вода, и чем больше я пробовала её на вкус, тем твёрже убеждалась, что это просто вода.