Гости приехали все одновременно - в вечерних нарядах, как и было сказано в приглашениях. За деревянной оградой сразу образовалась небольшая толпа, и те, что оказались позади, тянули шеи, заглядывая через плечи впереди стоящих - словно наш двор был зоопарком с кучей зверюшек.
Вечеринка в честь 50-летнего юбилея моего отца началась.

Должна признаться, я ожидала чего-то необычного. Мне было четырнадцать, и мои волосы все еще липли от лимонного сока, которым я смазывала их утром на пляже, а губы были яркими и полными, как у взрослой женщины. По маминым словам - как зияющая рана. Ей определенно не нравился мой наряд – ярко-желтое облегающее платье, подчеркивающее бедра и приподнимающее грудь. Меня это не волновало – мне определенно не нравилась эта вечеринка, всё это „давайте в последний раз устроим большой праздник у нас дома“ . Женщины, проходя в ворота, бодро цокали каблучками черных, синих, серых и коричневых туфелек - для травы вечеринку уже можно было списывать в утиль. Мужчины в темных галстуках, острых, как мечи, вели себя вполне предсказуемо.
- Здравствуйте, - говорили они.
- Добро пожаловать от имени газона, - с улыбкой тупицы отвечала я, и никто из них не смотрел мне в глаза, словно это было невежливо или что-то вроде. Я была слишком яркой, слишком желтой, и каждый на вечеринке чувствовал себя рядом со мной не в своей тарелке. Из-за этого я подвинулась поближе к Марку Реснику, нашему соседу а, возможно, когда-нибудь и моему бойфренду.
Я выпрямилась, преувеличенно четко выговаривая каждую фразу. В старших классах приходится держаться определенным образом – подготовить следовало как дух, так и тело. Чему я, собственно, как раз училась, пусть и недостаточно быстро. Каждый день, казалось, надо было прощаться еще с какой-то частью себя. Так, на прошлой неделе мы лежали на пляже с Дженис, моей лучшей подружкой. Она - в бикини (пара лоскутков и шнурочков), я - в цельном купальнике фирмы „Адидас“. „Эмили, - фыркнув, заявила она,- тебе пора переходить на бикини. Ты же не на спортивных соревнованиях.“ Хотя на самом деле это были соревнования - в своем роде. В четырнадцать каждый день полон побед и поражений. Которые как раз и подсчитывала Дженис.
Возьмем, к примеру, наш разговор в то утро:
- А я в детстве сбривала волосы у всех своих кукол, чтобы чувствовать себя красивее, - вздохнула она и вытерла лоб, словно показывая, что в ее чрезмерной откровенности виновна исключительно августовская жара. Вот только лето в Коннектикуте, к сожалению, не особо горячее. Как, впрочем, и наши признания.
- Это еще что, - я перешла на шепот, чтобы взрослые нас не услышали. – Когда у меня начали расти груди, я думала, что это опухоль.
Дженис, однако, не впечатлилась.
- А еще я, сидя в жару на улице, все ждала, что моя кровь вскипит и улетучится. Мне и сейчас иногда кажется, что кровь может испариться, как вода в чайнике или, к примеру, лужица под жарким солнцем – продолжала я.
Но Дженис, так и не дослушав, уже рассказывала, как накануне думала о мистере Хеллере, нашем бывшем преподавателе – думала, даже несмотря на его усы.
- Но он в этом, конечно, не виноват, - сказала Дженис. – Я представляла себе его руки и ждала, но так ничего и не произошло. Никакого оргазма.
- А чего ты хотела? Он же старик, - пожала плечами я, закидывая в рот орешек.

На пляже мы расстилали наши полотенца всегда в трех метрах от взрослых, тщательно отмеряя расстояние в шагах – ровно шесть, не ближе. Моя мама и ее друзья в широкополых соломенных шляпах располагались обычно в шезлонгах, обтянутых тканью в яркие стаканчики мороженного или в портреты Рода Стюарта. Время от времени, когда мы с Дженис подбегали к воде, чтобы остудить ноги, мама кричала: „Только не мочи голову!“. Она считала, что соваться в пролив Лонг-Айленд целиком – все равно что нырять в тазик с раком, а я всегда ей говорила, что нельзя упоминать рак по поводу и без. Одна наша знакомая время от времени (как, собственно, и моя мама) работала на добровольных началах в центральной больнице Стэмфорда - единственная в наших кругах женщина, носа которой не касался доктор Трэнтон, пластический хирург, живущий неподалеку. Так вот эта знакомая каждый раз, произнося такие слова, как „пролив Лонг-Айленд“ или „нечистоты“, картинно зажимала носик – словно это было одно и то же. Однако чем чаще вокруг говорили о загрязнении окружающей среды, тем меньше я эту грязь видела, и чем дальше от берега я отходила, тем сильнее мне казалось, что взрослые неправы. Во всем. Это была вода, и каждый раз, пробуя ее языком, я все больше убеждалась – это самая настоящая вода.