Alison Espach “The Adults”

Они прибыли всем скопом, тучей в смокингах, клубившейся за нашим забором и заглядывая через плечи друг други, таращились на наш задний двор, как посетители в зоопарке, старающиеся получше разглядеть зверей.

Вечеринка по случаю пятидесятилетия моего папы только что началась.

По правде, говоря я кое-чего в этом роде и ожидала. Мне исполнилось четырнадцать. Мои волосы все еще липли от лимона с пляжа, малиновые, сочные и полные, как у женщины, губы алели «открытой раной», как мама сказала этим утром. Она не одобрила мой наряд, мое приталенное желтое платье с широкой юбкой, которое обнимало бедра и заставляло груди смотреть точно вверх, но мне было наплевать. Я не одобряла всю вечеринку, этот домашний праздник, который затрагивал каждого из нас.

Женщины проходили в ворота на черных, синих, серых и коричневых шпильках и вечер уже в самом начале был обречен на провал. Мужчины носили острые темные, как шпаги, галстуки и говорили банальные слова, как например: «Привет».

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - сказала я с глупой ухмылкой им в спины, но никто не посмотрел мне в глаза, чтобы не нарушить этикет или что-то в этом роде. Я была слишком яркой, слишком неудобной для всех присутствующих, так что я придвинулась к Марку Резнику, нашему соседу и возможно будущему бойфенду.

Я выпрямилась и заговорила черезмерно подчеркивая согласные. Существовали определенные правила, как себя поставить и приготовить к старшим классам, и я начала их постигагь, но не слишком быстро. Казалось, каждый день, я обязана была прощаться с частью себя. Например, на прошлой неделе, моя лучшая подруга Дженис, щеголявшая в новеньком узком бикини, смерила взглядом мой цельный купальник от Адидас и сказала:

- Эмили, избавься от совместный купальника. Ты не на соревнованиях.

Но в какой-то мере это было так. В четырнадцать лет ты могла выиграть или потерять все и Дженис вела счет.

- Когда я была маленькой, я побрила своих Барби, чтобы чувствовать себя красивее, - призналась Джанис утром на пляже.Она вздохнула и потерла бровь, как будто августовская жара сделала ее такой откровенной, но жара в Коннектикуте была на редкость цивилизованной. Как, собственно, и наши признания.
- Это еще ничего, - подхватила я, - Когда я была маленькой, я думала что мои груди это опухоли.

Я шептала, опасаясь что взрослые могут нас услышать. На Дженис это не произвело впечатления.
- Ну ладно. Ребенком, я сидела на солнце и ждала когда моя кровь испарится, - добавила я.

Признаюсь, иногда я еще верила, что кровь может испариться как кипящая вода или лужа посреди лета. Однако Дженис была уже на пол-пути к ее следующему откровению, признаваясь что прошлой ночью, она думала о нашем преподавателе средних классов мистере Хеллере, не смотря ни на что, даже на его усы.

- За которые мы не можем его осуждать, - прибавила она. – Я думала о руках мистера Хеллера, потом подождала и потом ничего. Никакого оргазма.

- А что ты хотела? – спросила я, кидая в рот арахис, - Он такой старый.

На пляже взрослые всегда садились в трех метрах от наших полотенец. Мы тщательно отмеряли растояние шагами. Моя мама и ее подруги носили соломенные шляпы со свисающими краями, откидывались в шезлонгах с изображением Рода Стюарта и неоновых рожков от мороженного и кричали: «Не мочите головы!», в то время как Дженис и я бежали к воде чтобы остудить ноги. Мама говорила, что совать голову в Лонг Айландский пролив это все равно что окунать ее в тазик полный раков, на что я замечала: «Не стоит говорить слово «рак» так легко». Женщина, которая добровольно помогала маме в Станфордской больнице, единственная, чей нос не был исправлен нашим соседом доктором Трентоном, всегда задерживала дыхание когда говорила «пролив Лонг Айланд» или «канализация», будто между этими двумя словами не было никакой разницы. Однако, чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала. Чем глубже я зарывалась в воду, тем больше казалось что взрослые ошибаются во всем на свете. Это была вода, все больше похожая на воду каждый раз когда я пробовала ее языком.