Гостей понаехала целая толпа, и все такие расфуфыренные, как будто у нас тут вручение Оскара. Скопились у забора и давай пялиться наш двор, типа мы какие-то экзотические зверушки.

Эта так началась вечеринка по поводу папиного 50-летия.

Да, я чего-то ждала. Мне было 14, волосы еще липкие от лимонного сока, губы полные и сочные, как у настоящей женищины, и ярко накрашенные – «как разверстая рана» - так выразилась тогда мама. Ей вообще все было не так – прикид не в тему, платье слишком желтое, и слишком облегающее, и грудь черезчур выпячивается. Ну а мне по барабану – мне вот, например, вечеринка эта не нравится – эдакая доморощенная затея эпохи динозавров.

Женщины на высоченных каблуках проклацкали на газон – цвета, в основном, черные или серые, или коричневые, или синие. День рождения пошел наперекосяк уже начиная с травы. Мужчины все были в строгих галстуках – прямо не галстуки, а шпаги какие-то, - и все как один начинали с банального «Привет».

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я с идиотской улыбкой. Но никто из них не смотрел мне в глаза – типа это было неприлично. Они, наверное, считали меня слишком желтой и слишком вызывающей, ну а я тем временем все ближе подвигалась к Марку Резнику, моему соседу, в будущем, может, моему бойфренду.

Спина прямая, артикуляция четкая – к последним классам школы тело должно быть подготовлено особым образом. До меня это постепенно начало доходить, хотя и недостаточно быстро. Казалось, каждый день я теряла часть себя. На прошлой неделе, например, на пляже, моя лучшая подруга Дженис (сама в стрингах) оглядела мой слитный купальник Адидас и говорит:
- Эмили, слитный купальник тут не в тему, это же не спортивное соревнование.
А по мне так почему бы и не спортивное? Когда тебе 14, любая мелочь может тебя либо украсить либо изуродовать – и Дженис за этим строго следила.

- Когда я была маленькой, я сбрила все волосы у своих Барби, чтобы казаться красивее, - призналась она тогда на пляже. Потом вздохнула и вытерла пот со лба, типа это август с его жарой заставил ее разоткровенничаться, типа Коннектикут с его жарой тут совсем нипричем. Вот такие они были, наши откровения.

- Это еще что. Я когда была маленькой, думала, что груди это опухоли, - я шептала, боясь, что взрослые услышат. Но Дженис это не впечатлило.

- Ну ладно, а еще когда я была маленькой, я сидела на солнце и ждала, пока вся моя кровь испарится, - я правда иногда даже до сих пор думаю, что кровь может исчезнуть как кипящая вода или летняя лужа. Но Дженис тем временем уже перешла к своему следующему секрету. Она призналась, что прошлой ночью думала о Мистере Хеллере – учителе средних классов, думала даже несмотря на его усы.
- Он ведь не виноват, что у него усы, правда? – сказала Дженис. - Я представляля себе его руки, потом ждала, потом... но так ничего не случилось. Никакого оргазма.

- А с какой стати оргазм-то – он же старый! – я забросила себе в рот орешек.

Когда мы были на пляже взрослые почему-то всегда садились ровно в трех метрах от нас (мы шагами проверяли!) Мама со своими подругами, все в обвислых соломенных шляпах, сидели в шезлонгах, на которых был нарисован Род Стюарт и еще рожки с мороженным неоновых оттенков. А когда мы подходили к воде, чтобы смочить ноги, она кричала:
- Только не ныряйте с головой!
Мама говорила, что нырять с головй в проливе Лонг Айленд – все равно что умываться из кувшина с раковымим опухолями.
- Не надо шутить с такими словами, - отвечала я.
Была одна женщина - они с мамой работали добровольцами в Стэмфордской больнице, - единственная, которой наш сосед доктор Трентон еще не переделал нос, - так вот, эта женщина всегда затыкала нос, когда говорила «пролив Лонг Айленд» или «канализация», как будто это одно и то же. И все же, чем больше все долдонили про загрязнение воды, тем меньше она казалась мне грязной, и тем глубже я ныряла, и тем больше убеждалась, что взрослые во всем всегда неправы. Вода как вода, с каждым новым глотком убеждалась я.