Они приехали сразу все, важные, в черных галстуках, и выглядывали из-за нашего деревянного забора во двор друг у друга из-за спин, как посетители зоопарка, пытаясь получше разглядеть животных.

Праздник к пятидесятилетию моего отца начался.

Да, это правда, я чего-то ожидала. Мои волосы ещё с пляжа оставались липкими, губы горели, словно мягкие губы женщины, усыпанные поцелуями; как рана, по словам моей матери. Ей не нравился мой прикид, моё желтое платье в блёстках, висящее на бедрах и подчеркивающее грудь. Но меня это не беспокоило. Мне не нравилась эта вечеринка, все эти бессмысленные домашние хлопоты.

Женщины проходили во двор в своих черных, синих, серых и коричневых лодочках, которые с самого пола доказывали всю неудачность этого вечера. На мужчинах висели черные галстуки, тонкие, как шпажки, и они бросали мне только предсказуемое "привет".
"Добро пожаловать к нам на лужок", - отвечала я в ответ, глупо улыбаясь. Никто не смотрел мне в глаза, потому что это считалось нехорошо или ещё как-то. Я была одета слишком ярко и смущала всех приглашенных, и ещё всё ближе пыталась подвинуться к Марку Резнику, моему соседу и возможному другу на вечер.

Я стала повыше и начала придавать выразительность своей речи. Было много способов подготовки к университету, и я постепенно становилась модной, но не достаточно быстро. Каждый день, казалось, я прощалась с очередной частью себя. Недавно на пляже, моя лучшая подруга, Дженис, одела свой новый купальник-бикини и сказала, взглянув на мой совместный: "Эмми, тебе больше не нужен этот Adidas. Это не спортивное соревнование". Вот так это было. Когда тебе четырнадцать, можно выиграть или проиграть, и Дженис хорошо это знала.

- Когда я была маленькой, я обрезала волосы своим куклам Барби, чтобы чувствовать себя красивей, - призналась Дженис тем же утром.

Она вздохнула и вытерла лоб - августовский зной делал нас честными, хотя в Коннектикуте он и не был настолько палящий. Такие у нас были секреты.

- Это ещё что, - ответила я, - Когда я была ребенком, я думала, что мои груди - это опухоли, - я шептала, потому что боялась, что взрослые нас услышат.

Дженис это не впечатлило.

- Окей, когда я была маленькой, я садилась под солнце и ждала, что у меня кровь вся испарится, - сказала я. Я и правда так думала, думала, что кровь может высохнуть как кипящая вода или лужа летом. Но Дженис не слушала меня, она была уже на полпути к своему следующему признанию, говоря, что пошлой ночью она мечтала о нашем школьном учителе Мистере Хеллере, вопреки даже его усам.
- За которые нам не следует его винить, - сказала Дженис, - Я подумала о руках Мистера Хеллера, потом подождала, потом ничего. Никакого оргазма.
- А чего ты ожидала? - отвечала я, запихивая в рот арахис, - Он такой старый.

На пляже взрослые садились в метрах трех от наших полотенец. Мы тщательно вымеривали дистанцию шагами. У моей матери и её подруг были свисающие соломенные шляпы, и они валялись на лежаках, на которых был нарисован Род Стюарт, кушали рожки с мороженым и постоянно нам кричали: "Не свешивай голову!", когда мы с Дженис бежали к воде охладить ножки. Мать говорила, что засовывать голову в воду Лонг-Айленда - как в ведро с раками", на что я ей отвечала, чтоб она слово "рак" так легко не говорила. Женщина, которая вызвалась работать с моей матерью в Стэндфордскую больницу, единственная, не получившая по носу от нашего соседа доктора Трентона, все время задирала нос, говорила ли она о Лонг Айленде, или о канализации, для неё между этими вещами не было разницы. Но чем чаще кто-либо вспоминал о загрязнении, тем меньше я его видела; чем дальше я погружалась в воду, все более неправильными казались слова взрослых. Это была вода, самая что ни на есть чистая вода, каждый раз, когда я пробовала её на язык.