Гости прибыли все сразу, в «предпочтительно строгих костюмах», и стояли под деревянной оградой, заглядывая друг другу через плечо и пытаясь разглядеть, что происходит у нас во дворе. Они походили на воскресных посетителей зоопарка, толпящихся у загона с тиграми и вытягивающих шеи, чтобы получше рассмотреть зверей.

Начиналось празднование пятидесятилетия моего отца.

Признаться, меня томило ожидание чего-то необычного. Мне было четырнадцать. Волосы все еще торчали в разные стороны после пляжных лимонных процедур, сочные темно-красные губы, полные и мягкие, как у взрослой женщины, походили на «зияющую рану», как выразилась сегодня мама. Она не одобряла мой наряд: жёлтое платье-годе, мягко облегавшее бедра и сильно выделявшее грудь. Но мне было все равно. Я в свою очередь не одобряла сегодняшнее мероприятие, весь этот домашний прием, последний в своем роде.

Женщины заходили во двор, цокая черно-серо-коричневыми туфлями на высоких каблуках (похоже, вечеринка не задалась с самого начала). Мужчины в темных остроконечных галстуках-мечах, проходя мимо, произносили стандартные фразы типа «Здравствуйте».

«Добро пожаловать на нашу лужайку», - отвечала я, глупо улыбаясь. Никто не смотрел мне в глаза – типа так не принято. Мое платье слишком ярко желтело среди присутствующих, смущая их черно-серую массу, и я еще ближе придвинулась к Марку Реснику, моему соседу и «может быть когда-нибудь» парню.

Приходилось держать спину прямее обычного и четко выговаривать согласные. Меня готовили к средней школе, заставляя следить за осанкой и вырабатывать манеры, которые до меня постепенно доходили, но не так быстро, как хотелось бы. Казалось, каждый день я должна была расставаться с очередной частичкой себя. На прошлой неделе, например, моя лучшая подруга Дженис, сидя рядом со мной на пляже в своём минималистическом бикини, посмотрела на мои плавки Адидас и сказала: «Эмили, тебе уже пора носить купальник. Мы же не на соревновании». Но мне казалось как раз наоборот. В четырнадцать лет постоянно в чем-то выигрываешь или проигрываешь, и Дженис аккуратно вела счет.

«Когда я была маленькой, я сбривала у своей Барби волосы, чтобы быть красивее нее», - призналась Дженис в то утро на пляже.

Она вздохнула и повела бровью так, как будто это августовская жара заставляла её быть откровеннее обычного. Хотя, надо сказать, жара в Коннектикуте никогда не отличалась феноменальностью. Собственно, как и наши признания.

«Ну и что, - ответила я. - Когда я была маленькой, я думала, что моя грудь – это опухоль». Я перешла на шепот, боясь, как бы нас не услышали взрослые.
Похоже, Дженис это не впечатлило.

«А ещё я в детстве сидела на солнце и ждала, когда у меня испарится кровь», - сказала я, добавив, что до сих пор иногда думаю, что кровь может испариться, как кипящая вода или лужа в жаркий летний день. Но Дженис уже начала свое следующее признание. Прошлой ночью она мечтала о мистере Хеллере, нашем школьном учителе, несмотря на то, что у него были усы. «Он же не виноват в этом, - сказала Дженис. – Я представляла, как он меня обнимает, и потом ждала – и ничего. Никакого оргазма». «А что ты хотела? – ответила я, переворачивая языком арахис во рту. – Он же старый».

На пляже мы всегда располагались в трех метрах впереди взрослых, тщательно отмеряя дистанцию шагами. Мама и ее подруги сидели в шезлонгах в широкополых соломенных шляпах со скучающим выражением на лицах и яркими стаканчиками мороженого в руках. «Только не нырять!» - кричали они, когда мы с Дженис бежали мочить ноги в прохладной воде. Мама однажды сказала, что нырнуть в воду Лонг-Айленда - это все равно что ввести себе порцию раковых клеток, на что я ответила: «Не надо говорить про рак при каждом удобном случае». Мамина знакомая, добровольно помогавшая вместе с ней в стамфордской больнице, единственная женщина, которая ещё не записалась к нашему соседу, доктору Трентону, на пластическую операцию носа, всегда зажимала этот нос, произнося «Лонг-Айленд» или «канализация», как будто между ними не было никакой разницы. Однако чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала. Чем глубже я заходила в воду пролива, тем больше убеждалась, насколько неправы бывают взрослые в своих суждениях. Это была вода. И каждый раз, когда я пробовала ее на вкус, она казалась мне все чище.