Шикарно одетые гости уже собрались: они толпились на лужайке за нашим домом и, словно пытаясь разглядеть зверей в зоопарке, выглядывали из-за голов друг друга, чтобы найти лучший ракурс на видневшийся за деревянной оградой дворик.

Вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца только что началась.

Я предвкушала нечто особенное. Мне было четырнадцать, волосы всё ещё противно липкие после пляжа, но мои губы, сочно-красные и даже немного пухлые как у настоящей женщины, выражали чувственность. Чуть ранее матушка окрестила их слегка затянувшейся «открытой раной». Она напрочь раскритиковала мой наряд – облегающее жёлтое платье, расклешённое к низу. А ведь оно нежно обволакивало бёдра и подчёркивало упругую точёную грудь. Но мне было наплевать: про себя я раскритиковала всю вечеринку, этот муждусобойчик, который должен был стать последним в своём роде.

Вечеринка на лужайке с самого начала была обречена на провал, ведь женщины пришли в вечерних туфлях на каблуках – чёрных, синих, серых, коричневых. Мужчины надели тёмные узкие галстуки, которые смотрелись как мечи, и от них постоянно слышалось пресловутое «Здравствуйте».

«Добро пожаловать на нашу лужайку», - отвечала я, тупо улыбаясь, и никто не смотрел мне в глаза, ведь это считалось так неприлично. Для всех я выглядела чересчур вульгарно и вызывающе, и я потихоньку подбиралась к Марку Резнику, нашему соседу, который в один прекрасный день мог бы стать моим парнем.

Я старалась держать осанку как можно прямее и выговаривать четко каждый звук. Существуют определённые правила подготовки для старшей школы, чтобы занять в ней достойное положение, и я потихоньку начала в них въезжать, правда, не так быстро, как хотелось бы. Кажется, пришло время прощаться с прошлым: каждый день улетучивалась частичка меня. На прошлой неделе, например, на пляже, моя лучшая подружка Дженис, одетая в бикини на завязочках, язвительно посмотрела на мой сплошной купальник Adidas и сказала:

- Эмили, никогда больше не надевай сплошной купальник. Это же не спортивное соревнование.

Но на самом деле это очень напоминало соревнование. Когда тебе четырнадцать, ты должен держать ухо востро постоянно, и Дженис ни на миг не расслаблялась.

- Когда я была маленькой, я побрила всех своих Барби наголо, чтобы быть самой красивой, - по секрету рассказала Дженис ранее тем утром на пляже. Она вздохнула и провела ладонью по лбу, будто бы это августовская жара повлияла на её откровенность, но жара в Коннектикуте была до неприличия сдержанной. Таковы были и наши признания.

- Это ерунда. Когда я была маленькой, то думала, что мои груди просто-напросто опухоли, - прошептала я, боясь, что взрослые могут услышать. Но Дженис никак не прореагировала. – Или вот ещё: когда я была маленькой, я долго сидела на солнце и ждала, когда же испарится моя кровь, - добавила я. Я созналась, что до сих пор меня посещают мысли, только реже, что кровь может просто испариться, как кипящая вода или лужа на солнцепёке.

Но Дженис была уже увлечена новым признанием: прошлой ночью она мечтала о мистере Хеллере, нашем учителе в средней школе, несмотря ни на что, даже на его усы:

- Но его невозможно за них винить. Я представляла, как мистер Хеллер ласкает меня своими руками, и всё ждала, ждала… и ничего. Никакого оргазма.

- А чего ты ждала? – спросила я, засовывая арахис в рот. – Он же такой старый.

На пляже взрослые всегда сидели в футах десяти позади нас. Это было нами тщательно проверено. На матушке была «вялая» соломенная шляпка, впрочем, как и на её подругах. Развалившись на шезлонгах, украшенных портретом Рода Стюарта и неоновыми рожками мороженого, они прикрикивали нам с Дженис вдогонку, как только мы собирались к кромке воды охладиться: «Только не вздумайте нырять!» По словам матушки, ныряние в проливе Лонг-Айленд равносильно тому, если ты опустишь свою голову в чашу с раковой опухолью, на что я однажды заметила: «Не стоит упоминать про рак просто так, невзначай». Одна женщина, которая работала вместе с матушкой в больнице Стэмфорд на добровольческих началах, единственная среди них не делавшая пластику носа у нашего соседа доктора Трентона, всегда зажимала нос, когда произносила «пролив Лонг-Айленд» или «нечистоты», как будто между ними и вовсе не было никакой разницы. Но чем больше говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала; чем дальше я заходила в воду, тем сильнее чувствовала, что взрослые ничего не знают о жизни. Это была всего лишь вода, точно такая же вода, как и та, которую я пила изо дня в день.